Маркус встретил их высохший и осунувшийся до ужаса, с одними всё еще горящими лихорадочным огнем глазами посреди обтянутого кожей лица. Он чуть приподнялся на кровати, зябко кутаясь в одеяло. Одежда куда-то подевалась и прохладный осенний воздух кусал разгоряченную кожу. Свой безжизненный, подхриповатый голос мужчина слышал будто со стороны: он ответил на вопросы, которых сам Маркус не понимал, отказался позвать врача, уверил коллег, что сам устроил внизу беспорядок, о котором тот не имел ни малейшего понятия, и пообещал на следующий день зайти к хозяину с отчетом. То, что они ушли, мужчина осознал, когда внизу хлопнула дверь.
Рука ожила. Она всё ещё отчаянно болела, но пальцы начали двигаться. Рваные раны превратились в широкие, ярко-красные отметины. Кожа вокруг них все еще горела огнем, но опухоль немного спала. Маркус было подумал, что всё возвращается в норму, а как только попытался встать, то почти сразу согнулся пополам от скрутившего желудок голодного спазма, который погнал его вниз, на кухню. Выглянув из комнаты, он понял, почему коллеги вели себя так осторожно.
Вся стена вдоль лестницы, там, где Маркус приваливался к ней, поднимаясь в спальню, была измазана кровью. Внизу царил погром: часть мебели была расколочена, а та, что уцелела, оказалась перевернута. Он бродил по комнате и разглядывал учиненный в ней хаос с отстраненным удивлением, пока не наткнулся на большое светлое пятно. На полу у окна обнаружилась сваленная в растрепанную кучу густая серая шерсть. Маркус несколько минут разглядывал её, чувствуя, как желудок снова скручивается, а к горлу подкатывает желчь, но уже не от голода, а от ужаса. Это был не сон.
— Поверить не могу… за четыре года такое с собой сотворить… — Милена с досадой покачала головой. — Тебя надо переучивать, пока не окочурился.
— Ты можешь объяснить нормально, от чего я должен окочуриться? — сварливо спросил Маркус и едва не приложился затылком о дерево, отшатнувшись — Милена резко подалась вперед, схватила его за руку и задрала рукав рубашки до самого плеча.
— Ничего не напоминает? — спросила она, поднося к его предплечью своё. Маркус взглянул и резко помрачнел.
Под смугло-серой кожей каманы растекался давно знакомый огромный чёрный кровоподтек. Его собственная кожа тоже приобрела неприятный землистый оттенок из-за темневших тут и там, уже привычных синяков. Они начали бледнеть, готовясь совсем исчезнуть, но спокойнее от этого мужчине не становилось.
— До тебя дошло, или ты тупишь? — Милена отпустила его руку. — Твое тело разучилось себя лечить. С каждым новым оборотом будет все хуже и хуже, пока кровь не польется где-нибудь в месте понежнее кожи. В брюхе, в груди. В голове.
Маркус, не мигая, разглядывал своё предплечье остекленевшими глазами.
— Хочешь сказать… ты от этого?.. — пробормотал он, осекшись на полуслове и не
решаясь завершить фразу.
— Не совсем. Но почти.
Милена произнесла это, ничуть не изменившись в голосе, и Маркус вдруг почувствовал, как ноги и руки становятся ватными, а темневший перед глазами лес неторопливо пополз вниз и в сторону. Он прислонился спиной к дереву, мысленно радуясь, что сидит, и несколько раз глубоко вздохнул. А немного восстановив дыхание, тут же недоверчиво нахмурил брови.
— А что, если совсем не… оборачиваться? — спросил он, подняв на Милену пытливый взгляд.
— Совсем дурак?! — тут же растеряв всё своё хладнокровие, взорвалась камана. — Я тебе что второй день подряд талдычу?! Да ты именно так себе всё и похерил!..
Она вдруг умолкла на полуслове и задумалась.
— А впрочем… почему бы и нет? Ты можешь вернуться в родной облик и остаться в нем хоть навсегда.
Она взглянула на вконец обескураженного контрабандиста и растянула губы в коварной ухмылке.
— Что так смотришь? С тех пор, как ты стал нараисом, человеческое тело больше не твое, даже если ты в нём родился. Это временный облик. Маска. Его невозможно удерживать вечно — хочешь не хочешь, придется возвращаться в родной. А вот выходить из него уже необязательно, в конце-концов, жили же наши предки и без оборотов. Да и сейчас, говорят, где-то живут.
Маркус молчал, но весь его обозленно-упрямый вид, от мрачно сведенных на переносице бровей, до презрительно сжатых губ орал, не жалея глотки:
“ЭТОГО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ. Я В ЭТО НЕ ВЕРЮ. ТЫ ЛЖЕШЬ. Я НЕ БУДУ ЭТОГО ДЕЛАТЬ”.