— Это все, что я могу сделать. Руку береги.
Соловей кивнул и вдруг поджал губы и надулся. В какой-то момент Маркусу даже показалось, будто он собирается расплакаться, но он просто промолчал, и только потом, когда мужчина начал со скрупулезной аккуратностью укладывать все обратно, выдавил:
— Спасибо.
— Боль не проходит?
Соловей неопределенно повел плечами.
— Уже лучше.
— Хорошо.
— Неудобно, — пожаловался очкарик.
— Терпи. Нечего было психовать.
Соловей фыркнул и покачал головой.
— Много ты понимаешь. Я не в том положении, чтобы просто пускать все на самотек и надеяться, что обойдется.
— Ты не в том положении, чтобы выбирать, — спокойно возразил Маркус. — Зато пока будешь в относительной безопасности.
— Надеюсь. — Соловей, неловко пошатнулся, прижав больную руку к груди. Вокруг на целые мили было ни души, только лес тихо шумел, пуская под свою сень теплый летний ветер.
Через какое-то время на пути им стали попадаться низкие узловатые деревья, с длинными толстыми ветвями, почти горизонтально стелившимися над землей. Маркус тут же свернул в сторону, уходя к краю чащи, где она редела, постепенно переходя в густой перелесок, а потом и в луга. Лес давал защиту от чужих глаз, но он и сам мог стать опасным. Особенно в самом сердце чащи. Вскоре этих старых деревьев с изогнутыми стволами и толстыми, опускающимися иногда к самой земле ветвями стало бы еще больше, и в конце концов они превратились бы в сплошную древесную заросль в которой переплелись бы так густо, что невозможно было бы понять, где заканчивается один причудливый ствол и начинается другой.
Говорили, что в таких лесах любили жить овера — хищные звери, способные принимать человеческий облик. Они могли устроить засаду среди густого сплетения ветвей и наброситься на ничего не подозревавшую жертву сверху. Кто-то считал это правдой, кто-то предпочитал считать, что все они повымирали в Катастрофу, или жили где-то за Нор-Алинером — границей между Гайен-Эсем и неочищенными руинами старого мира. Однако то там, то здесь иногда начинали рассказывать: то пропадет местный пьянчужка, то отыщут посреди реки перевернутую рыбацкую лодочку без единого следа самих рыбаков, зато со метками от когтей на борте, то скотина вдруг ни с того ни с сего помирает. Над этим можно было посмеяться — пустые россказни пугливого народа, одни и те же обросшие разными деталями истории. Опытные путешественники предпочитали не рисковать.
Вместо того чтобы двигаться к своей цели напрямую, им пришлось сделать крюк длинною почти в два двигаясь медленнее, чем раньше. Соловей всё нянчил больную руку и понемногу обгрызал оставшуюся у него половинку обезболивающей таблетки, но не жаловался, несмотря на явное измождение — с его лица не сходил болезненный сероватый оттенок. Он по-прежнему быстро уставал и порой даже как-то странно замирал, словно уснув на ходу. Маркус обеспокоенно окликал его: иногда ему казалось, что его спутник почти готов упасть на месте. За эти двое суток он так ни разу не снял очки и головной платок, даже когда ложился спать, только иногда, отвернувшись, засовывал пальцы под кожаный ремешок и принимался остервенело чесать натертую кожу.
Контрабандист со скрытым подозрением наблюдал за ним — он все не мог забыть то странное ощущение, что охватило его в момент, когда Соловей, почти потеряв голову, начал орать. Это было чувство какой-то невидимой, но вполне осязаемой угрозы.
Казалось, Маркус был лучшим спутником, которого мог пожелать Соловей. Он не задал ни одного глупого, неловкого, личного вопроса, не отпустил в его сторону ни одной колкости или шутки. И, как он не пытался, ему не удавалось уловить в выражении лица, флегматичных серых глаз насмешки или презрения, которым стоило бы щедро одарить крысу. Единственное, что порой мелькало в его взгляде — сдержанный интерес, за которым не стояло ни дружелюбия, не враждебности. Будто Соловей был для него пустым местом, вызывающим эмоций не больше, чем фонарный столб на улице. Это не столько уязвляло, сколько пугало, потому что он совершенно не знал, чего ждать от этого почти безупречно выдержанного человека. Когда Соловей в очередной раз попросил о привале, и Маркус как обычно молча кивнул, останавливаясь без единого возражения, он не выдержал и с раздражением спросил:
— Вы у господина Таркона все такие вышколенные?
Маркус неспешно обернулся, слегка приподнял светлые прямые брови.
— О чем ты?
Соловей только покачал головой, давя жгущуюся в горле, у самого языка досаду.
Его мучили боль и тишина. Бесконечный хруст травы под подошвами, свистяще-шепчущие порывы ветра, голоса птиц — все это было лишь её частью, пустые, ничего не значащие звуки, которые нужны были просто, чтобы не сойти с ума. И наравне с ними — будто обретшие собственное звучание, пульсирующие волны в сломанной руке. Он сам не ожидал, что ему будет так отчаянно хотеться хоть чем-то наполнить эту пустоту. Чем угодно, какой-то пусть глупой, но осмысленной речью.