Пусть идущий впереди человек обернется и спросит что-нибудь обидное. Тогда он сможет огрызнуться. Пусть заговорит о чем-нибудь, не значащем ровным счетом ничего: он будет что-то отвечать, соглашаться или спорить, он сможет слушать. Как он мог терпеть эту тишину так спокойно, будто не замечая её, будто не чувствуя, что она давит на уши хуже, чем гомон огромной толпы? Это и заставляло Соловья злиться без всякой видимой причины. На второй день он не выдержал и начал напевать себе под нос. Он чувствовал, как всё лицо у него начинает гореть от стыда, но ничего не мог с собой поделать. Через некоторое время он смог немного расслабиться, и его голос зазвенел свободнее, перебирая мотив за мотивом, смешивая их, сплетая простые и изящные мелодические узоры. Ему стало легче, и даже боль в руке будто бы отступала, переставая назойливо возвращать его мысли к обезболивающему в аптечке Маркуса. Тот делал вид, что не обращает внимания, хотя невольно прислушивался. В голосе Соловья было что-то необычное, притягательное и отталкивающее одновременно. Пускающее по спине волны противных мурашек и одновременно успокаивающее.
Запутав следы, Маркус немного расслабился, и следующий посёлок они покинули на подводе. Через пару часов на горизонте показалось большое, хорошо развитое поселение, снабжавшее ближайшие окрестности провизией. Вокруг него на мили тянулись поля и пастбища, работали несколько мельниц, возле которых располагались длинные деревянные склады. Они тут же спрыгнули с повозки и сошли с дороги, чтобы дойти до точки под прикрытием леса. Нужным местом было одно из крытых хранилищ для зерна.
— Ты точно уверен? — Марко, не отрываясь, смотрел на длинное деревянное здание, игнорируя прекрасные пейзажи. Они выбрали удобное место для наблюдения на возвышении, укрытом деревьями и расположились там. Соловей кивнул и щелкнул кнопками на окулярах, заставляя линзы выскочить из оправы.
— Да. Это точно здесь, на одном из складов. Я же говорил, что видел планы.
— Значит, будем ждать. Дежурить по одному, пока что-нибудь не увидим.
— Все-таки я не понимаю. — Соловей недовольно поджал губы. — Пока сообщение дойдет, пока люди среагируют… тут же уже и ловить будет нечего.
Апатичную усталость в нем сменило нервное возбуждение — он весь подобрался, почти не скрывая своего нетерпения, и вглядывался в темневшие внизу склады так пристально, будто надеялся поджечь их взглядом.
— Это уже от нас не зависит, — флегматично заметил Маркус.
— Тебе совсем плевать, поймаем мы их или нет? — раздраженно взвился Соловей. Мужчина хмуро посмотрел на него, демонстративно постучав себя указательным пальцем по тонким губам.
— Моя задача — посмотреть точки, на которые ты указал и отчитаться, есть там что-то или нет. Остальное за другими.
Соловей фыркнул, тряхнул головой.
— Все с тобой ясно.
Контрабандист и бровью не повел. Он выглядел таким же безучастным, как и всегда, разве что чуть более собранным и сосредоточенным.
В первый раз, ночуя в чаще, они не разжигали костра, для безопасности предпочитая оставаться в полной темноте. Дежурства поделили так, что очередь Маркуса всегда выпадала на ночь.
— Что ты там увидишь в своих очках? — резонно заявил он.
— Как будто ты в темноте что-то увидишь, — тут же, не раздумывая, огрызнулся Соловей. Мужчина как-то странно усмехнулся, но ничего на это не ответил. Он не пошел отдыхать, хотя была его очередь, оставшись сидеть в зарослях рядом с Соловьем и лишь изредка отвлекаясь, чтобы чиркнуть что-то в блокнот. Он словно всю жизнь учился неподвижно замирать в засаде, терпеливо наблюдая, не делая ни единого лишнего движения.
Соловей думал воспользоваться случаем, чтобы немного восстановить силы после бесконечных марш-бросков, но не мог уснуть: его лихорадило без жара — веки сжимались и дрожали, сердце колотилось, заставляя впалую грудь часто вздыматься. От стрекотания сверчков болела голова, и он просто лежал, завернувшись в свою мешковатую куртку и глядя сквозь зеленые стекла окуляров на неподвижно темнеющую чуть в стороне спину своего спутника. Когда тот начинал шевелиться, внутри у него все ухало, и он замирал, готовясь вскочить. Но каждый раз это была ложная тревога. Вся ночь прошла в беспокойном поверхностном, лишь подернутом дымкой дремы оцепенении.