Грамотных и тех, кто провел в Башнях больше десятка лет под пристальным наблюдением допускали к работе со старыми книгами, свитками и даже артефактами. Старик украдкой рассказывал Дереку, что когда его самого только привезли в Башни, новые артефакты там появлялись с завидной регулярностью. Контрабандисты только начали выбираться за Нор-Алинер и с алчным любопытством обыскивали ближайшие его окрестности, таща на черные рынки и Теневой страже всё, что казалось им хоть немного стоящим внимания. Многие из этих диковинок, напрямую или пройдя по рукам коллекционеров, рано или поздно попадали в Башни. Их бережно очищали от вековой грязи, реставрировали и изучали, выжившие после Катастрофы бумаги расшифровывали и переписывали. Король тогда впервые поставил во главе Башен хисавира, чтобы проводить эксперименты с артефактами, до сих пор сохранившими свои плетения. Изредка пленников даже вывозили из форта на места, якобы связанные с этими артефактами, надеясь заставить их проявить свою силу. На памяти старика ни один из таких экспериментов не увенчался успехом.
Ему казалось, как он рассказывал, что вся Гайен-Эсем в те годы с жадностью ловила каждый клочок информации о старом мире, который они извлекали из руин. На самом деле все результаты их деятельности оставались между Башнями и властями. Страна же продолжала жить прежней жизнью в своем замкнутом мирке, словно ребенок, которого заманили в комнату ящиком с игрушками и тихо заперли на ключ.
Перерыв относительно безопасную местность вдоль границы, искатели приключений и наживы двинулись дальше и перестали возвращаться. Старый мир поглощал всё, то приходило в него из нового без остатка, и всё меньше смельчаков решалось бросать ему вызов. «Привилегированные» жители Башен вернулись на скамьи мастерских и почти не сходили с них, вместе с другими увязая и захлебываясь в сером болоте одинаковых, ничем не отличающихся друг от друга дней. Каждые вечер — одна и та же еда, одни и те же отсиженные больные ноги и натруженные саднящие ладони. Иногда кто-то заболевал или умирал, и это слегка встряхивало их, становясь поводом для обсуждения на недели вперед.
Дерек заметил это: то, как чья-то боль и смерть дарит немного жизни им самим. Порой он выкидывал небольшие опасные чудачества: отказывался выбираться из-под одеяла во время подъема, демонстративно ломал что-нибудь в мастерской, с грохотом ронял и разбивал посуду или принимался пялиться на охранников. Их терпение не нужно было испытывать долго, и Дерек почти сразу получал свой заслуженный окрик, удар гибкой тростью или даже отправлялся ночевать в холодный, сырой карцер наедине с железным ведром и решеткой. Наказание вгоняло его в ужас не меньше, чем любого другого заключенного в Башнях, но у этого ужаса был свой неожиданно приятный привкус. Он заставлял колотиться отвыкшее от работы сердце и пускал по коже волны холодных, острых мурашек. Внутри все сжималось и холодело, руки и ноги немели и тряслись, оживая и наполняясь теплом только через некоторое время после того, как всё заканчивалось. Эти ощущения были омерзительными, но они будоражили и встряхивали память, воскрешая в её глубинах, казалось, давно иссохшие воспоминания.
Это стало его собственной крохотной отдушиной, в которую можно было заглядывать очень-очень редко, так, чтобы никто не заподозрил, будто он делает это специально. Это, всё, что у него было, и всё, что хоть как-то отличало его от других, позволяло ему чувствовать, что внутри его тела всё ещё есть живой человек.
Теперь этот человек оказался на воле, и Дерек не знал, что с ним делать. В моменты остановок он остро осознавал, что практически не знает сам себя, что ничего, кроме обломков детства и огромной серой глыбы Башен у него нет. Теперь перед глазами каждое утро раз за разом взрывался красками и событиями новый мир и спрашивал:
«Чего ты хочешь? Ради чего ты борешься?»
— Дерек!
Из задумчивости его вывел робкий оклик Соловья. Хисагал закончил по второму кругу обходить лагерь и теперь смущенно мялся, как всегда, когда хотел о чем-то его попросить.
— Слушай, ты ведь в деревне вырос, наверное, знаешь, как разные травы выглядят… Можешь поискать черную ягоду, гриб… в общем, всё, что говорила Клара? А я пока поищу, что-нибудь съедобное поблизости, — он виновато надулся. — Ты уж извини, но надо приберечь всё, что не портится, на всякий случай.
Пока Соловей бормотал ещё что-то о силках и звериных тропах, Дерек украдкой взглянул ему через плечо на скукожившуюся у костра Клару и почувствовал, как грудь на мгновение согрела короткая, ещё слабая искра приятного тепла, а следом за ней тут же последовал зябкий укол тревоги. За эти несколько дней он успел через многое пройти вместе с этой странной парочкой. Его мало заботила судьба пропавшего в Башнях Маркуса, и ещё меньше он ждал возвращения Милены, но эти двое — странноватый, мечущийся между решительностью и робостью хисагал, и вспыльчивая, добродушная лекарша были единственными, кто о нем заботился.