Милена была того же мнения: несмотря на то, что им приходилось постоянно держаться бок о бок, она отстранилась от Маркуса. Сначала исчезли её привычные насмешки, тут же насторожив привыкшего к ним контрабандиста, а потом камана почти перестала с ним разговаривать, не считая коротких команд и замечаний. Это молчание тяготило Маркуса больше любых издевок, но он не решался его нарушать. Памятуя о вполне серьезной угрозе Милены в случае чего сломать ему шею, он беспрекословно слушался её, стараясь не давать повода для вспышек ярости.
Этим вечером камана не вернулась с разведки. Как обычно оставив Маркуса дожидаться её в укрытии, так и не пришла, даже когда в почерневшем небе воцарились две неполные луны. Ему оставалось только ждать, напряженно вглядываясь в полную шорохов и теней лесную ночь. Затекшее тело ныло, требуя устроиться поудобнее, в голове клубился тяжелый туман, рассеивая его внимание, погружая в блуждающие по кругу одни и те же невеселые мысли о том, куда могла подеваться Милена.
Её безопасность Маркуса не слишком беспокоила: даже если бы мертвая камана попалась на глаза солдатам — им же хуже. Даже если бы она превратилась в кучку пепла на приправленном горючим костре, устроив перед этим маленькую кровавую войну — ничего не было бы кончено. Просто тот крохотный шанс отыскать потерянных товарищей, который у него оставался, стал бы ещё чуть меньше, и Маркусу пришлось бы в одиночку шнырять по горным лесам, избегая патрулей.
В какой-то степени он даже этого хотел. Милена пугала его. Не только своим молчанием — что-то изменилось в самом её облике и повадках: глаза непрерывно горели все тем же злым желтым огнем, но их взгляд казался тяжелым, блуждающим. Движения каманы утрачивали последние остатки гибкости: она, словно ящерица, перемещалась с места на место стремительными рывками и замирала каменной статуей, когда двигаться не было необходимости. Даже её хвост с тяжелым костяным наростом на конце перестал хлестать по земле при каждой вспышке раздражения. Единственное, что почти не изменилось — её странная привязанность к своей глефе, которую Маркус заметил ещё в первые дни после их встречи. Вечерами, устроившись в стороне от костра, Милена могла до самого рассвета сидеть неподвижно, разглядывая красное древко, покрытое вязью врезанных в него букв.
«Норхора. Милена. Вайсзарк. Скаршерд. Нахамон…», — всё, что контрабандист успел запомнить, украдкой выхватывая взглядом букву за буквой — несколько никак не связанных между собой слов, о смысле которых он, порой, со скуки гадал, коротая бессонную ночь. Как оказалось — двенадцать имен, в которые камана теперь пристально вглядывалась почти каждую свободную минуту, будто ей виделось что-то в потертых, неровных буквах. Будто она боялась, что забудет их, если отведет глаза хоть на мгновение.
Маркус уже не сомневался, что находиться рядом с Миленой стало опасно, как никогда: он чувствовал это кожей — то же самое дыхание ни с чем не сравнимой ненависти, которое преследовало его в руинах, у цепи фортов. Каждый раз, когда из леса доносились её тяжелые, неровные шаги, он невольно замирал, ожидая, что они резко стихнут, а потом камана в пару прыжков доберется до него и прикончит ударом широкого клинка. Каждый раз, устраиваясь на отдых, боялся, что открыв глаза, увидит над собой облако черных волос, две круглые огненные луны и звериный оскал, и последним, что он испытает в своей жизни — вспышка острого, леденящего ужаса. Когда Маркус уставал чутко дремать вполглаза и засыпал, эта картина снилась ему в кошмарах. Он вскакивал в холодном поту с бешено колотящимся сердцем и непреодолимым желанием сбежать, затеряться в лесах, как не один раз шепотом предлагал ему Соловей. Потому, спустя пару минут, дыхание успокаивалось, свежий горный воздух отрезвлял голову. Как бы ни было страшно оставаться с Миленой, попытка уйти от неё означала бы почти верную смерть для него и, возможно, для всех остальных. Поэтому он ждал, нервничая, что каманы нет так долго и одновременно смутно надеясь, что она уже не придет.
Слушая, как песни ночного леса начинают сливаться в ушах в один сплошной протяжный, высокий писк, Маркус поймал себя на мысли, что ему не хватает звуков лагерной возни: звонкого треска разгорающегося пламени, шорохов, топота, безмятежного посапывания, раздающегося по ночам из-под мерно вздымающихся и опадающих одеял. Он скучал мелодичному мурлыканью Соловья и деревянному звону бусин на браслетах Клары. Тишина, с которой Маркус сживался, в один момент стала ему чужой, и вместо покоя дарила уже знакомую глухую тоску.
Где-то в глубине леса зашелестела листва, и контрабандист тут же напрягся, поворачиваясь на шум. Это была Милена — он приучился замечать её приближение ещё издали, и больше ей не удавалось подкрасться к нему сзади, как она любила делать раньше. Впрочем, она и не думала скрываться, уверенно хромая к месту, где мужчина дожидался её, будто видела его прямо сквозь густые заросли. Разглядев среди деревьев её сгорбленную фигуру, Маркус удивленно сдвинул брови и прищурился — камана тащила на плече что-то, напоминающее длинный, темный тюк, придерживая его вытянутой когтистой лапой. Спустя несколько секунд он разглядел свисающие вниз, руки, безвольно болтающуюся голову, коричневые и красные полосы форменного гамбезона. Милена, приблизившись, вдруг замерла и резко качнулась вперед. Солдат кувыркнулся с её плеча, бухнув об землю, будто мешок с картошкой.