Она молчала несколько долгих минут, которые никто не смел издать не звука. Тишина повисла над ними тяжелым грозовым облаком. Отравленный духом смерти воздух казался густым, как кисель — легкие будто отказывались втягивать его. Маркус чувствовал, как тело начинает ломить от напряжения. Он никогда не подумал бы, что ожидание может быть настолько страшным, как никогда не поверил бы, что всё закончилось. Нутром он всё еще ощущал, что стоит посреди кровожадной толпы, остановившейся лишь для того, чтобы в любое мгновение броситься на него и разорвать на части. Солдат этого не понял.
— П-пожалуйста… пожалуйста, отпустите меня, — едва слышно пролепетал он. — Я просто уйду, я… никому не скажу. Я не хочу умирать.
Он осекся, вжимаясь в землю: взгляд Милены снова сфокусировался на его лице. Казалось, будто в её глазах постепенно, ярче и ярче разгорается холодный желтый огонь. Это веки с каждой секундой расползались, распахивались всё шире, обнажая пылающую радужку.
— Мерзость… — хрипло прошипела она и стиснула когти. Её лицо мгновенно исказилось до неузнаваемости, превратившись в уродливую гримасу ярости: выпученные до предела глаза, оскаленные до самых десен клыки. Челюсть солдата хрустнула под её пальцами. Его визг прорезал воздух, пронесся над деревьями. Маркусу на мгновение показалось, что он оглох, что этот предсмертный крик пронзил его, повредил что-то внутри, лишив его возможности дышать. Он окостенел, распахнутыми глазами глядя перед собой, чувствуя, как мышцы наполняются мягкой ватой, отказываясь шевелиться, а время замедляет ход, будто желая, чтобы он успел хорошенько рассмотреть, как Милена хватает бьющегося под ней человека за верхнюю челюсть, как разрывается по краям рот, искаженное ужасом и болью лицо сминается в обезображенную маску и с хрустом раскалывается надвое.
На траву плеснула кровь. Потом раздалось хлюпанье натягивающейся плоти — перехватив голову мертвого солдата поудобнее, Милена старательно выкручивала и тянула её, пока шея с хрустом не сдалась.
— Эта мерзость хочет жить! — осклабившись до ушей, почти весело проорала она. — Эта жалкая скулящая мерзость хочет ЖИТЬ!
Последнее слово вырвалось из её глотки свирепым рыком. Камана вдруг выпрямилась и, резко размахнувшись, отшвырнула голову в сторону — та пролетела несколько метров, разбрызгивая по зарослям казавшиеся черными в темноте капли крови, с треском врезалась в куст и тяжело ухнула на землю, скрывшись среди травы и листьев.
— Жить он хочет! — Милена впилась в обезображенный труп ненавидящим взглядом. Потом огляделась по сторонам и схватила лежавшую на земле глефу.
— ЖИТЬ ОН ХОЧЕТ!
Лунный свет призрачным бликом скользнул по широкому лезвию. Оно на мгновение взвилось в воздух и тут же опустилось, с чавканьем вгрызаясь в остывающее тело солдата. Потом ещё раз. И ещё. Клочья изорванной плоти проглядывали сквозь пробитый гамбезон, превращались в единое месиво с пропитанной кровью тканью. Камана раз за разом замахивалась глефой, методично била, куда придется, с хрустом проламывая кости, отсекая и отбрасывая в сторону конечности, пальцы, куски крупных мышц.
Не поможет. Он будет жить, как и хотел, даже если превратится в кровавую кашу и впитается в землю. Его тело не умрет — крохотные частицы кожи, мышц, костей, органов, раздавленные и разделенные будут дышать и цепляться за жизнь до последнего, а когда больше не смогут этого делать, сам лес — его воздух, трава и почва — сожрут их, сделают частью себя. Живые бессмертны. Живых невозможно убить.
Милена перехватила глефу обеими руками и с ревом вогнала в распластанные по земле останки. Всё вокруг дышало и пело даже сейчас, когда каждая тварь, способная перемещаться бежала прочь от этого места. Деревья, трава, копошащиеся в земле мыши и черви, камни, поросшие мхом и плесенью, пронизанный светом двух лун воздух — всё пропитано жизнью. Одной ей не было места в этом бесконечном движении, обтекавшем её, проносящимся мимо, будто для всего мира она была пустым местом. И нет возможности ни вернуться в него, ни сравнять его с собой. Жизнь невозможно уничтожить. Её слишком много вокруг. Так мучительно много, что нет сил терпеть.
В какой-то момент Маркус почти перестал понимать, реально ли то, что он видел перед собой, или ему снится очередной кошмар. Искривленный силуэт Милены, тусклая, серебристая молния мечущегося клинка, распластанное на земле тело — темный, хлюпающий, с каждым ударом становящийся всё более бесформенным — все мутнело и расплывалось перед глазами. Запах крови сладковатым металлом расползался во рту, и все, что Маркус мог — смотреть и стараться сдерживать тошноту.