Они остановились почти одновременно: замерли, вглядываясь в освещенную пятнами фонарей и факелов лесную ночь, и приникли к стволу ближайшего дерева. Бой разворачивался всего в нескольких десятках местров от них. Солдаты выстроились в шахматном порядке: ровные тройные ряды стрелков чередовались с бойцами, вооруженными саблями. Все, как на подбор — в полосатых, красно-коричневых гамбезонах и открытых шлемах, на которых плясали отблески рыжеватых огней. Им не хватало только развевающегося знамени с величественным знаком солнца — символом победы над любой тьмой.
Мертвецы двигались прямо на них от самого подножия гор темной, беспорядочной, рассыпавшейся среди деревьев массой. Волокли свои изуродованные тела по земле, ползли на четвереньках, вихляя костлявыми туловищами, ковыляли, пошатываясь на гнущихся во все стороны ногах.
Почти все они когда-то были людьми. Катастрофа изуродовала их тела и души, превратила в человекоподобных монстров с торчащими из-под кожи костями и зубами, раздутыми головами, перекрученными мышцами, съехавшими с черепа масками вместо лиц. Некоторых она слила воедино, сделав из них чудовищных сиамских близнецов, по-паучьи переступавших тремя-четырьмя парами конечностей, тянущих сдвоенные десятипалые лапы вперед, туда, где ярко горела жизнь. У многих не было ни ушей, ни глаз, но все они безошибочно чувствовали, куда нужно двигаться и шли прямо на выстроившуюся посреди леса линию обороны. В отличие солдат они были до ужаса тихими: шли в гробовом молчании, нарушаемом только топотом неровных шагов, скрипом и постукиванием костей и редкими хриплыми вздохами и стенаниями. Страшная толпа безликих уродов, ненавидевших всё вокруг за то, что с ними стало.
Солдаты, большинство из которых всю жизнь просидели в городах, встречали их на удивление мужественно, строго держа строй и подчиняясь приказам командиров. Передние линии стрелков опускались на одно колено, положив винтовки на плечи, ждали, пока очередная группа мертвецов не подойдет поближе, стреляли по отмашке и тут же вставали и пятились в третий ряд на перезарядку. Охранявшие их пехотницы подбегали к упавшим недалеко от них телам и рубили их на части. И то и дело попадали под разрозненные, неуклюжие, но полные слепой бешеной силы атаки ходячих трупов. Маркус видел, как один из них опрокинулся на землю со снесенной начисто головой, но тут же нащупал тонкими, похожими на кривые палки, конечностями землю, поднял свое тщедушное тельце и быстро засеменил к выстрелившему в него солдату. Один из пехотинцев бросился мертвецу наперерез, пинком отбросил прочь и принялся крошить на части.
— Стой! В костер его! — окрикнули бойца сзади. Тот нехотя наклонился, подцепил изуродованный трупик лезвием сабли и потащил за линию обороны. Темная, располосованная в клочья масса на его клинке шевелилась, тянулась к сжимающей рукоять руке солдата.
Их не пугали выстрелы, не тревожили боль и увечья — они шли к своей цели со слепой, несгибаемой настойчивостью. Некоторые, особо нетерпеливые, обгоняли своих собратьев, стремительно бросаясь на солдат. Те не успевали выстрелить, линия обороны содрогалась, грозя рассыпаться, и воздух прорезали истошные крики боли — мертвецы сжимали челюсти с такой силой, что ломали свои собственные кости.
— Они отобьются? — встревоженно прошептал Маркус, вопросительно подняв взгляд на Милену. Ему показалось, будто камана наблюдает за сражением с не меньшим беспокойством, чем он сам.
— Они сами себе яму копают, — процедила она сквозь зубы. — Нельзя так убивать мертвых. Нужно было просто увести их отсюда.
— Да куда их уведешь — вокруг одни горы?!
— Вот поэтому и нельзя жить в клетке! Стоит сюда кому-нибудь влезть — и пиши пропало!
— Думаешь, они не удержатся?
— Может и удержатся. Только мертвых тут слишком много. Они могут остаться, даже если их всех пожгут, а в Гайен-Эсем даже хисавиров нет, чтобы попытаться их успокоить. Эти дураки устроят тут зараженную зону.