Весь следующий день Дерек занимался тем, что охранял палатку: он приносил в неё еду и лекарства, следил за тем, какие снадобья принимает Клара, наблюдал за каждым движением притихшего Соловья. Сегодня Ренон ослабил контроль: порой он выползал из его головы, оставляя после себя болезненную пустоту, слишком просторную для Дерека, ставшего таким маленьким и слабым, что не заполнить свое собственное сознание, которое до краев затопила чужая несгибаемая воля. Дерек хотел только одного — насладиться каждой выпавшей ему передышкой. Ренон уходил, и все же по-прежнему был достаточно близко, чтобы слышать каждую постороннюю мысль, и мужчина поспешно гнал их от себя, беспрекословно выполняя всё, что от него требовалось, чтобы внезапно появившемуся у него хозяину не было необходимости снова его калечить.
К вечеру Соловей, слегка осмелев, попросился выйти из палатки. Дерек вздрогнул, когда тот вдруг обратился к нему, испуганно отвел глаза, потом с облегчением кивнул, получив разрешение Ренона и махнул хисагалу рукой, приглашая выйти из палатки первым.
— Без глупостей, — пробормотал он, снимая пистолет с предохранителя.
Они пересекли лагерь и зашли поглубже в лес. Дерек ожидал, что Ренон будет пристально следить за ними, но к своему удивлению почти не чувствовал его присутствия.
Он посмотрел на пистолет в своей руке и медленно опустил руку. Наказания не последовало, и мужчина с облегчением вздохнул. Дождавшись, когда Соловей выйдет из-за деревьев, он уже отступил в сторону, пропуская его вперед, но хисагал вдруг остановился и пристально посмотрел на него.
— Дерек? Это ведь ты? — едва слышно прошептал он.
На его осунувшемся лице застыло умоляющее выражание, обрамленные усталыми тенями глаза искали его взгляд. Дерек весь сжался от страха, и острой смеси жалости, тоски и вины. Одурманенный Реноном он до последнего не верил Соловью, ударил его, наставил на него пистолет, а теперь даже не мог просто с ним поговорить. Не удержавшись, Дерек осторожно кивнул, и его лицо тут же перекосила гримаса ужаса.
— Не надо! Умоляю! Пощадите!
По багрово-черным стенам карцера с железным звоном текла вода, его собственный крик эхом отражался от стен вместе с щелчками хлыста, стегавшего его по ребрам и голой спине. Во рту стоял вкус крови, и каждый удар прошивал всё его тело насквозь. Дерек кричал так, что срывал глотку, но избивавший его солдат не останавливался.
Перед глазами ярко вспыхнул день, и Дерек резко, жадно вздохнул, закашлялся, чувствуя на языке соленый привкус собственных слез. Руки сами собой бросились ощупывать тело, но не находили под рубашкой ран от хлыста. Только тело странно горело, еще чувствуя несуществующую боль.
«Я могу заставить тебя переживать это снова и снова, пока твое тело не начнет кровоточить само по себе».
Дерек усвоил урок. У него больше не было права ни на единое лишнее движение. Только то, что разрешал Ренон. Даже ослабляя хватку, прикасаясь к нему одними лишь кончиками щупалец, он продолжал видеть и чувствовать достаточно, чтобы пресечь любую попытку неповиновения. Он не ограничился одним наказанием. Ему важно было удостовериться, что Дерек действительно его понял.
Остаток дня Дерек провел у костра, расплачиваясь за свой кивок. Теперь ставкой в игре была каждая посторонняя мысль. Если Дерек не успевал задушить её в самом зародыше, то расплачивался короткими — всего на долю секунды, но необычайно яркими приступами животного ужаса. Ренон ловко извлекал из его памяти самые ненавистные страхи, заставлял его переживать их один за другим. Они вспыхивали у него перед глазами, касались ушей, носа, кожи, сосредотачивая на одной единственной задаче: не думать.
Это было непросто — надолго удерживать свою голову пустой. Но Дерек отыскал другой способ. Кое-какие мысли ему все-таки, разрешались. О еде. О сне. О Реноне. Он начал думать о сосущем чувстве голода в животе, о том, что за последние дни у него толком не получается отдохнуть, о том, какие ещё указания даст ему новый хозяин. Тот остался доволен. Кошмары закончились, и Дерек заслужил то, о чем мечтал последние несколько часов: миска горячей еды и спокойный сон у догорающего костра. На рассвете он поднялся и снова занял свой пост в палатке Клары и Соловья: всё ещё напуганный, но почти счастливый.