Внутри его ждало новое испытание: тревожные, напуганные, вопрошающие взгляды. Соловей принимался пристально разглядывать его, пытаясь понять, кто перед ним — друг и товарищ по несчастью или невидимый враг, прячущийся за его лицом. Каким-то образом он безошибочно чувствовал присутствие Ренона и точно так же легко угадывал, когда тот ослаблял надзор и уходил. Эти моменты были для Дерека самыми тяжелыми. Как бы упорно он не старался прятать глаза и ни о чем не думать, хисагал так же упорно старался до него достучаться. И та крошечная часть себя, которая ещё осталась у Дерека, отчаянно хотела ему ответить. Она тосковала, боялась, мучила его, бунтовала, и тот почти желал, чтобы Ренон вернулся и избавил его от этих метаний одним болезненным прикосновением.
Ренон приходил и наказывал его за запретные чувства, но делал это всё реже. Убедившись, что Дерек ему подчиняется, он почти предоставил его самому себе. Он был занят, что-то сильно его беспокоило. Что-то, связанное с Маркусом и Миленой. В лагере началось какое-то движение, а выйдя из палатки ближе к ночи, Дерек не досчитался оставшихся двух женщин и трёх мужчин. За это наблюдение он расплатился ещё одним щелчком солдатского кнута в ушах и поспешно свернулся в клубок у костра, стараясь уснуть. То, что происходило вокруг, не должно было его волновать, и всё же он сходил с ума от тревоги. Больше всего его пугал Соловей. Проклятый хисагал никак не мог успокоиться, он создавал проблемы даже сейчас, когда ему ясно дали понять, чего это может стоить! Напуганный последней стычкой, он притих, но надолго его не хватило. С каждым днем неизвестность становилась для него страшнее любой опасности, и с этой его способностью точно знать, когда Ренона не было рядом, он легко мог снова решиться на какую-нибудь глупость.
Он не знал, на что способен Ренон, и тот даже не пытался к нему прикоснуться. Он аккуратно пролистал память Клары, пока она спала, но Соловей почему-то был для него строгим табу. И, зная об этом, Дерек никуда не мог деться от невольной обиды. Почему Ренон не покажет ему? Почему так его бережет, что бы он ни творил? Ему захотелось попросить разрешения самому объяснить всё Соловью, уговорить его оставаться послушным, но поспешно отогнал от себя эту мысль. Ренон накажет его, если узнает. Нужно было просто положиться на него и спать, пока это было возможно.
Наступило очередное утро. Клара по-прежнему кашляла, Соловей по-прежнему изводил себя, забившись в угол палатки. Дерек по-прежнему боялся и ждал, когда ему позволят выйти наружу, сбежав от пронзительного взгляда фиолетовых глаз хисагала. Но кое-что изменилось. Ренона не было
Он дал Дереку единственное указание — продолжать охранять палатку, а потом ушел совсем — ощущение его присутствие стало совсем слабым, а потом и вовсе пропало. Дерека это пугало: он остался совсем один. Наедине с Соловьем, который в течение пары часов пристально наблюдал за его лицом, всё больше оживляясь.
— Дерек, — наконец осмелился позвать хисагал, едва слышно шевеля губами. — Он ушел? Его нет?
Не дождавшись ответа, он опасливо умолк, но через некоторое время снова взялся за свое.
— Дерек, ты меня слышишь? Что он с тобой сделал?
Мужчина нервно закусил губу, дыша сквозь стиснутые зубы. Мысленно он умоляюще взывал к Ренону, пытался найти его, просил вернуться. Он не мог выдержать это в одиночку.
— Послушай, если он ушел, мы можем попытаться выбраться.
— Соловей, не надо… — тихо простонала Клара.
— Нет, ты не перебивай! — Дерек почувствовал, как яркие глаза хисагала уставились прямо ему в лоб, прожигая в нем две дыры. — В лагере осталось совсем мало людей, нам надо попытаться прорваться. Мы же не знаем, что он с ними делает, что он сделает с нами. Дерек, пожалуйста, ответь мне! Посмотри на меня!
«Хватит. Прекрати».
Глаза Дерека заблестели от слез. Сердце щемило, в висках бился страх. Он не должен был хотеть этого! Ему не было позволено хотеть что-то кроме еды и сна.
Он почти готов был своими руками удушить ту часть себя, которую до этого так отчаянно стремился сохранить. Всё содержимое его искалеченного рассудка почти вытекло наружу, но оставалась одна маленькая, бесконечно живучая искра, которая заставляла его помнить свое имя, помнить о радуге, затерянной среди полей родной деревне, о Башнях и том, как сильно он хотел жить и быть свободным. И Соловей разжигал эту искру, превращал в огонь, который должен будет в итоге сжечь их самих.
Дерек стиснул рукоять пистолета, заставляя себя поднять руку. По его лицу градом катились слезы.
«Это ты во всём виноват».