— Сестру заплетал в детстве.
— Сестру? — Милена с интересом посмотрела на него, руками щупая тяжело лежавшую на спине косу. — Сколько вас в семье?
Маркус почему-то растерялся и сдавленно ответил:
— Трое.
На лице Клары проступило откровенное недоумение. Она встревоженно посмотрела на Маркуса, пытаясь поймать его взгляд, но тот отвернулся, возвращаясь к своему рюкзаку. Довольная новой прической Милена некоторое время молчала, но стоило контрабандисту с облегчением вздохнуть, как она снова принялась за свое:
“Харио-он. Харион? Харион!”
Клара страдальчески застонала, Соловей вздохнул. Маркус скрипнул зубами и вдруг почувствовал осторожное прикосновение Ренона.
“— Не обижайся на свое новое имя. Она дала тебе его не для того, чтобы оскорбить”.
В этот раз Маркус не испугался. Он был даже рад возможности отвлечься отвлечься от назойливой болтовни Милены.
“— И для чего тогда?”
“— Это имя-наставление. Весь ты в трех словах. Не самый утешительный вердикт. Но честный и меткий, насколько я могу судить.”
“— И что мне с ним делать?”
“— Что захочешь. Она дала тебе ключ, использовать его или нет — твое право. Но если тебе хоть немного жаль умирать глупой смертью после всего, что ты смог пережить, советую не игнорировать то, что говорит тебе Милена”.
“— Я не хотел этого переживать, — не задумываясь, ответил Маркус, и его мысли тут же заметались пытаясь растворить, заменить, перестроить невольно вырвавшиеся слова. Сообразив, что Ренон слышит всю эту суету, он попытался очистить голову, сосредоточившись на носках собственных ботинок, но из тех путанных объяснений, что успело выдать его сознание, тресамион смог уловить единый, пока еще непонятный ему смысл:
— Не понимаю, почему из нас двоих — именно я. У меня было меньше шансов”.
Мысли Маркуса завертелись в панической мешанине из сожаления, острой горечи и злости на самого себя, но спустя несколько мгновений он взял себя в руки.
"— Ты обещал рассказать мне о том, кем был раньше".
"— Верно..."
Он почувствовал соленый аромат моря, привычный еще с детства, и все же несколько другой. Это был запах другого моря, теплого, лижущего пенистым языком не скалы, а песок далеко на юге. Там когда-то давно, еще до рождения самого Маркуса появился на свет Осмунд Вальд. Это воспоминание давно превратилось яркие пятна смазанных картинок, запахов, шума воды, ветра и голосов, но Маркус видел его, как наяву, сквозь траву проминавшуюся под его шагами, сквозь красно-рыжие стволы сосен и маячивший перед его носом рюкзак Соловья.
Он чувствовал, что оно было лишь отправной точки этого странного рассказа, и прямо сейчас они должны перескочить далеко вперед, во время, когда Осмунд Вальд стал Реноном, но не мог перестать вглядываться в это чудо — чужую память, развернувшуюся у него перед глазами, будто страница детской книги, состоявшей из одних картинок. И невольно тянул за собой и Ренон, заставляя его вспоминать всё новые подробности: деревянные узоры на потолке его комнаты, голоса людей, рядом с которыми он жил, их хрупкие, собранные из полузабытых черт облики. Нежную мелодию, под которую он засыпал, когда был еще маленьким черноволосым мальчиком, далеким от тех ужасов, которые видел и творил сам.
Такая странная схожесть — от воспоминаний о женщине, что произвела их на свет, у обоих остались лишь размытые следы. Старая колыбельная у него самого. У Маркуса — запах духов из белого чайного цветка и звук шагов. Тревожные воспоминания. В детстве сладковатый шлейф парфюма заставлял его насторожиться, словно дикого зверька, учуявшего металлическую вонь спрятанного под лесным настилом капкана. Заслышав же тихий стук каблука по дощатому полу, он и вовсе невольно замирал, прислушиваясь. Какими будут следующие несколько шагов: неторопливыми, порывистыми, нетвердыми? Какая она сегодня: спокойная, истеричная, пьяная, а если пьяная — то чуть-чуть или вдрызг? Неудивительно, что он почти не помнил черт её лица, хотя она была ещё жива. Осмунд Вальд лица своей матери тоже не помнил, но потому, что она покинула этот мир еще, когда он был ребенком. А колыбельная осталась. Сохранилась даже в разрозненной памяти Ренона, и продолжала внушать ему странное тревожное желание отыскать её образ.
В какой-то момент ему начало казаться, будто её облик начал всплывать откуда-то из глубин: высокая женщина с темными волосами, собранными в высокий, кудрявившийся крупными завитками хвост. Острый бледный треугольник лица, напряженно сцепленные в замок на подоле платья пальцы. Тревожный взгляд. Ренон взволнованно вглядывался в него, и, только ощутив, как Маркус, нервно ощетинившись, пытается прогнать этот образ, понял: тот принадлежал матери самого контрабандиста.