Улицу захлестнул гул сотен голосов, топот, крики: толпа хлынула дальше в развалины — кто-то бесцельно метался среди домов, кто-то пытался помочь выжившим, кто-то отчаянно звал живших здесь друзей и родных. Клара пыталась привести упавшего мужчину в чувство, стараясь не обращать внимание на охватившую все тело противную дрожь.
В первый раз она почувствовала её совсем недалеко отсюда, когда они с Маркусом шли в этот будто проклятый город. Он оступился на пригорке посреди скал, ударился о камень, едва не слетел с горного подъема и глубоко рассек себе плечо. Перевязанная рана всё кровоточила и кровоточила. Клара помнила, как сама настояла на том, чтобы её зашить, как промывала её, как вставляла нить в игру и пыталась не показать, что едва не плачет от ужаса, не имея ни малейшего представления о том, что делать, как её сердце забивалось в глотку каждый раз, когда швейная игла протыкала кожу, каждый раз, когда Маркус не выдерживал и вскрикивал от боли. Как следующие три дня видела во сне собственные окровавленные пальцы, убеждала себя, что сделала всё правильно и тут же едва не впадала в истерику, как просыпалась среди ночи, слушала его дыхание, трогала горячую кожу вокруг раны и молилась, чтобы не началась гангрена. Всё обошлось. Уже потом, когда они, наконец, решили осесть Маркус предложил ей стать медиком. С той поры и до того момента, как она сама сбежала от него, прошло два года, за которые она успела сполна насмотреться на кровь и смерть, но страх так и не ушел до конца.
Медицина не всесильна, а человек — тем более, этому Клара училась всю жизнь, и все равно сама вероятность того, что пациент может погибнуть из-за её ошибки, никогда не переставала её пугать. Но ещё хуже для было знать, что смерть взяла свое из-за её, Клары, бездействия.
Мужчина все же открыл глаза и смотрел сквозь неё мутным взглядом, пока она промывала и обрабатывала ему рассеченный лоб. Клара уже разложила рядом с собой аптечку и собиралась наложить швы, когда её резко хлопнули по плечу. Она резко вздрогнула, обернулась и её тут же оглушили вопросом:
— Ты из какого госпиталя?
Над ней возвышался длинный, худой мужчина в рубахе с подвязанными рукавами и квадратной сумкой через плечо.
— Я не местная, — испуганно пролепетала Клара.
— Медик?
— Помощник.
— Есть тут еще живые?
Клара машинально огляделась: то, что совсем недавно было комнатой теперь превратилось в кучу обломков — крыша и половина страны обвалились, завалив все балками и разбитой черепицей. Она с содроганием подумала, что выбежавший отсюда человеке рванулся обратно за кем-то, кто тоже был внутри.
— Н-не знаю, я никого больше не видела. Может, кто-то остался под…
— Норман!
Не дослушав, мужчина повернулся и зычно окрикнул кого-то позади себя.
— Закончи тут. А ты — за мной, будешь помогать. Меня зовут Зейн. Давай-давай, тут без тебя разберутся! — прикринул он, заметив колебания Клары.
Девушка кивнула и поспешно собрала аптечку, тревожно поглядывая на мужчину, которого только что перевязывала.
Следующие несколько часов она хвостом следовала за Зейном, лазила по завалам и заглядывала в полуразрушенные дома, помогая ему вытаскивать пострадавших. Она никогда в жизни не видела так много испуганных, раненых, искалеченных людей. Самое ужасное ждало её дальше у обрушившейся каменоломни: торчащие, раздробленные кости, пробитые черепа, вывернутые руки и ноги, размозженные лица. Крики застрявших под завалами людей, которым они не могли помочь. Каждый раз, когда они с Зейном пробовали отодвинуть обломки, из под которых доносились умоляющие, жалобные, испуганные голоса, она молилась, чтобы проклятые доски поддались сразу. Иначе Зейн тут же бросал их, оставлял рядом метку для стражи, которую сгоняли сюда со всего города, и шел дальше. Он шел дальше и заставлял Клару бросать всех, кому они не могли помочь.
Мужчина с вывернутым наружу животом, женщина с ногой, раздробленной по самое бедро, наполовину раздавленный, еще живой мальчишка — сын одного из рабочих, в руке которого была зажата корзинка с вывалившимся наружу хлебом и расколотой крынкой с остатками молока.