Первые пару дней глаза болели от того, что мир был солнечным и ярким, а не темно-зеленым, будто ненастоящим, существующим где-то в соседнем измерении. Теперь небо бывало голубым, а иногда — промозгло-белым. Зелень старых дубрав осталась привычно темной, а под ногами и на молоденьких кустиках стала желтоватой и блестящей. Маркус оказался не совсем блондином: волосы у него были скорее какого-то русоватого мышиного цвета. Они начинали отрастать, и привыкший к короткой стрижке мужчина иногда недовольно встряхивал головой, почувствовав упавшую на лоб прядь челки. На смуглую, трупно-серую кожу Милены, раскрашенную багровыми, черно-фиолетовыми и желтыми пятнами кровоподтеков стало совсем страшно смотреть, но иногда он подолгу не мог оторвать от неё взгляда, скользя им туда-сюда по обрывистому рисунку лопнувших сосудов, будто по узору на настенном гобелене.
Отдых не помогал и Маркусу. Да, боль в мышцах постепенно пропадала, пальцы начали шевелиться, и только темные корочки засохшей крови на костяшках напоминали о том помутнении рассудка, в котором он разбил их в мясо об чужое лицо. Но и ему что-то не давало покоя.
— Надо сняться с места, — сказал он на третий день их стоянки. Милена с легким удивлением пожала плечами.
— Мне все равно. Чем раньше пойдем — тем лучше. Вы-то сами скулить не начнете? — Будем двигаться понемногу.
— Ты что, своих бывших друзей боишься? — усмехнулась Милена. Мужчина покачал головой, серьезно глядя на неё.
— Нужно двигаться.
К его удивлению, она не стала возражать.
Милена непрерывно следила за ними обоими, но держалась в стороне и пресекала любые попытки её разговорить одним раздраженным ударом тяжелого хвоста по земле. Она не ночевала вместе с ними, а искала место, откуда могла бы следить и за самим лагерем, и за ближайшими окрестностями. Она не ела, не пила, не меняла одежду, и никто из двоих ни разу не видел, её спящей. Разве что один раз контрабандист заметил, как она, беззвучно шевеля губами, пристально разглядывает древко своей глефы. На нем рядами были грубо вырезаны какие-то символы, но разобрать их не получалось: заметив, что за ней наблюдают, камана одним красноречивым взглядом желтых глаз давала понять, что не собирается этого терпеть.
Необходимость доверять выбор пути Маркусу явно выводила Милену из себя. Порой, когда они решали, стоит ли идти дальше или сделать привал, какой дорогой идти, и где лучшее место для ночлега, её губы зловеще вздрагивали, на мгновение обнажая клыки. С Соловьем она держалась совсем иначе, хоть и не изменяла своим привычным грубым манерам, а тот смотрел на неё, как на древнее сказочное чудище. Нормального разговора у них не получалось: Милена расспрашивала резко и в лоб. Соловей дулся, отмалчивался и старался держаться рядом с Маркусом, будто напуганный незнакомцем ребенок. А тот будто одновременно вспомнил о его присутствии и разучился делать все сам.
Соловей, сделай трут для костра. Закончил? Собери еще хворосту, лишним не будет. Помоги сделать укрытие на ночь — будет дождь. Почисть, приготовь, принеси: за те дни, что они медленно двигались в сторону обжитых мест, у него не нашлось и десяти свободных минут, а когда они наконец останавливались на ночь, он, сам того не желая, отключался, едва закрыв глаза. Проходила всего пара минут, не больше, он готов был в этом поклясться, и в темноте его настигал требовательный голос Милены или Маркуса, и приходилось вставать и снова идти и идти, и идти, собирать, готовить и чистить, без конца что-то делать.
Одному он был рад: перчатки с фальшивыми пальцами отправились в сумку, платок теперь можно было повязать на шею и прикрываться им только от дождя и ветра, окуляры большую часть времени покоились на груди на ремешке. Кожа наконец перестала без конца чесаться, вдавленные почти синюшные следы от ремешков на лице побледнели, а потом и вовсе исчезли — коснувшись виска острым когтем, он не почувствовал привычного болезненного ощущения.
Соловей начал привыкать к бесконечной дороге: мышцы уже не так ныли каждое утро, дыхание оставалось ровным, и его больше не прошибало в пот спустя полчаса спокойного шага. Он с удивлением понял, что чувствует себя все лучше. Силы каким-то образом восстанавливались, несмотря на то, что он весь день был на ногах.
По дороге им стали попадаться мелочи, на которые Соловей пару недель назад не обратил бы никакого внимания: обломанные ветки, растоптанные грибы. Один раз — обрывок выцветшей ткани в колючем кусте и проржавевшее насквозь, погнутое лезвие ножа, глубоко всаженное в ствол старого дерева. Позже Милена ушла вперед на разведку, а вернувшись, сказала, что видела пасущийся на лугу скот и остатки деревянных заграждений. Маркус и Соловей тут же оживились, и идти стало гораздо веселее. Соловей без конца спотыкался ему нравилось идти, запрокинув голову, радостно и растерянно рассматривая небо. Огромное пространство без стен и потолков, наполненное солнцем, ветром, облаками и тенями облаков, оглушило его. Под солнцем его его глаза светились, словно два драгоценных камня, а бледная с голубоватыми прожилками кожа на лице казалась совсем прозрачной.