Выходившая к сараю дверь домика будто специально была приглашающе распахнута. Из проема светила свежевыбеленным боком большая печь, и тянуло горким духом сушеных трав. Маркус почти подкрался к нему и остановился на пороге, осторожно заглядывая внутрь, будто приблудившийся из леса дикий зверь.
Внутри было тесно и уютно. И все было почти таким же, каким он помнил. Печь посреди дома избавилась от разноцветных лоскутов торчавшего из-под облицовки кирпича. Приютившаяся у дальней стены между громоздким верстаком и шкафом низкая кровать была застелена красным клетчатым пледом. На стенах повсюду ершились пучки побледневших засушенных трав.
Верстак почему-то был заставлен склянками всех форм и размеров со свежими матерчатыми наклейками. Посреди него кто-то впопыхах бросил деревянную миску с перепачканной ступкой, а рядом — горсть все тех же крупных кисло-желтых ягод. Инструменты, которым полагалось висеть над ним на стене, куда-то делись: их место заняли простые, но аккуратно вытесанные и обточенные полки. Верхние были заняты вездесущими склянками, а на других лежали вещи, которые он ожидал бы увидеть скорее в приемной частного медика, чем в покосившейся лачуге среди связок зверобоя и чеснока: аккуратные мотки желтовато-белых бинтов, несколько катушек с шелковыми нитками, жгут из тянущегося плетеного шнура, несколько потрепанных книг и целая стопка сшитых между собой листов бумаги, ютившихся возле аккуратных матерчатых свертков. Из одного торчал тонкий плоский краешек какого-то блестящего металлического инструмента.
Вся эта часть старой лачуги от печи с верстаком и до дальней стены обросла следами чужой жизни, как снаружи обросла палисадниками и свежей краской. Когда Маркус видел её в прошлый раз, она пряталась в тени зарослей, и даже внутри казалась угрюмой. В темных от времени деревянных стенах быстро поселялся холодный дух запустения, и дом прикидывался давно заброшенным, стоило ему ненадолго остаться без хозяина.Теперь он ожил и игриво хвастался и новым ярким пледом, и пестрявыми венками трав, и легким рабочим бардаком на верстаке, и идеальным порядком на свежих полках из светлого дерева.
С другой стороны от двери у небольшого низкого окошка стоял длинный стол, загромождая собой все оставшееся пространство. На столе лежал арбалет. Он был здесь своим жильцом — таким же потемневшим, явно видавшим виды, как и все, что всегда было в этом доме. Он был старым знакомцем, но и его коснулась какая-то неуловимая перемена. Маркус все разглядывал арбалет и так, и эдак, а потом не выдержал и шагнул к нему, протягивая руку. Тот лег в ладонь непривычно узкой рукоятью, оторвался от столешницы легче чем ожидалось, и что-то тут же покатилось от него к краю стола. Пара крупных деревянных шариков. Они сорвались со стола вниз, со стуком проскакали по полу и прокатились мимо него куда-то в другой угол комнаты. Маркус даже не взглянул на них. На столе, извиваясь и сплетая хвосты, лежало несколько плетеных кожаных шнурков с нанизанными на него бусинами: побольше и поменьше, ярчащих свежей краской и лаком, и грубых, почти не обработанных; абсолютно гладких и с вырезанными узорами. Маркус, не моргая, смотрел на них, не то как на диковинную находку, не то как на клубок ядовитых змей.
Снаружи начали раздаваться встревоженные и звонкие, похожие на птичий галдеж, крики детей. Маркус выглянул в окно, вгляделся, удивленно нахмурился и вдруг замер. Лицо у него было каменно-напряженное, а в сбросивших пелену привычного сонного спокойствия глазах застыло изумление.
По лугу, путаясь ногами в высокой траве, бежала маленькая худая женщина, прижимая к груди девочку пяти лет. Та извивалась в её руках, суча ногами в воздухе. За ней по пятам, непрерывно голося, неслась гурьба ребятишек. Одновременно со стороны домов высыпали люди. Некоторые встревоженно наблюдали эту картину, другие уже спешили к ним.
Она подбежала прямо к дому, пронеслась мимо окна, влетела в дверной проем, ринулась к кровати и осторожно опустила на неё девочку. Та быстро и тяжело дышала, металась и хныкала, заламывая руки.
— Сейчас, потерпи, — задыхаясь, прошептала женщина, резко обернулась, плеснув перехваченными красным платком темными волосами, вдруг заметила Маркуса и застыла, приоткрыв рот. Лицо у неё все было усыпано мелкими черными родинками. Ей потребовалась секунда, чтобы опомниться. Изумление в темных глазах тут же сменилось гневной решимостью.