— Ну и долго они светятся — то есть в машинах?
— Да нет, не очень. Наверное, только одну ночь, потому что днем их не видно. Должно быть, люди что-то изменяют в них. И ведь эти огни сильно отличаются от тех ровных огней, которые зажигают в домах, поднимая руку. Чик — и готово! И запах машин мне многое напоминает! Он такой радостный, естественный, правда же? Не то что эти поганые скалы! Лис, давай остановимся и передохнем здесь.
— Не-е, лентяй, двигай. Застрянешь на дороге — почитай мертвый.
В промежутке времени, когда стемнело, Шустрик рывком перебежал дорогу и присоединился к лису на дне Березового оврага, задрав голову и поглядывая на маячивший вдали освещенный лунным светом длинный хребет Хелвеллин.
— О, овечьи крылышки! — вздохнул Шустрик, когда они вновь пустились в путь вслед за неумолимым лисом — вверх, мимо разливов и водопадов ручья, в направлении Хозяйкиной пустоши.
— Овечьи крылышки, Шустрик?
— Да. Понимаешь, некогда у овец были крылышки. И вышло так, что одна овца улетела на небо, а другие, конечно, последовали за ней. А потом овцы сбросили свои крылышки и стали пастись, перемещаясь по небу вместе с солнышком, чтобы теплее было. Ну вот, а к вечеру поднялся ветер и сдул овечьи крылышки с того места, где их оставили. И с тех пор овцы никак не могут до них добраться. Они вон там, наверху, — летают по синему небу по сей день.
— Но как же овцы спустились обратно на землю?
— Это совсем просто. Сам видишь, далеко-далеко край неба касается земли. Путь, правда, неблизкий, кружной, — овцы затратили на него многие годы.
— А я и не знал этого. Умный ты пес, Шустрик. Правда, он умный, лис?
— Умный, как ослиная задница. — Лис лег. — Передохни-ка, приятель. Дорога еще не близкая, выдохнешься.
Наконец они миновали Дальний пик, достигли западного края Голенастого склона и смотрели теперь с почти отвесного откоса на лежащее в шестистах футах внизу Красное озеро, ровная гладь которого блестела в лунном свете. Раф ощерил зубы и выругался:
— Ну, лис, зубы мои тебе в шею! Что-то я не помню, чтобы ты говорил, что нам придется жить на краю одного из этих проклятых баков для утопленников! И ты говорил, что людей нет. А тут все провоняло людьми, как помойка! Табак, плесневелый хлеб и еще что-то… Чем это пахнет, Шустрик?
— О-о! Картофельные чипсы, женщины, шоколад, мороженое — хлюп-хлюп! Это как в другой песенке Кифа: «К костям свинячьим и курячьим я прыгну с восторгом щенячьим! но больше люблю, коль случится у столбика мне помочиться!»
— Заткнись, Шустрик! Лис, тут люди небось толпами ходят.
— Не зимой и не там, куда ты пойдешь.
— К баку этому я не пойду, — заявил Раф.
— Никто тебя не заставляет, голубчик, — почти смиренно ответил лис.
Сидя на камнях, Шустрик поднял морду к плывущей в небесах мутной луне. Без всякого смысла и почти с тем же восторгом, с каким на опушке английской рощицы поет в мае перелетная славка, ведать не ведая о том, что через полгода какая-нибудь волосатая свинья с манком или негашеной известью убьет ее в Италии или на Кипре, чтобы другие свиньи, уже в Париже, сделали из нее заливное и съели, Шустрик подал свой голос под луной:
— Продолжай, Шустрик! — одобрил Раф. — Но что толку сидеть тут и петь всякую чушь?
— Толк есть, — ответил Шустрик. — Когда я пою, небожители бросают мне кусочки. Киф или кто другой. Не веришь? А вот посмотри!
Шустрик отошел на несколько ярдов, и мгновение спустя Раф с лисом услышали и учуяли, как тот возится с остатками размокшего пакета с чипсами. Шустрик вернулся, причем целлофановый пакет так и остался у него на морде, словно намордник.