Значит, они не знали, не так ли?
У Люциана Морелли были секреты.
Мои мысли путались, как и мои слова.
— Ничто не причинит тебе боли? Правда? Ничего?
— Ничего.
Это было так странно. Ничего.
Глаза монстра были такими холодными, но при этом был намек на что-то еще, какая-то странная уязвимость в его темноте. Я была права... Люди говорили бы о том, что у Люциана Морелли врожденная нечувствительность к боли, если бы знали.
Никто не знал, что он не чувствует боли.
— Так вот почему ты причиняешь людям столько боли? — спросила его я. — Потому что ты понятия не имеешь, каково это? Может, если бы ты знал, то не был бы таким злобным мудаком по отношению к людям.
— Это не твое гребаное дело, — прорычал он. — Мне не нужно оправдание, чтобы быть злым мудаком по отношению к людям, не пытайся придумать его за меня.
Я прислонилась к стойке.
— Я и не собиралась. Ты не можешь оправдать то, что ты такой садистский придурок с чертовой болезнью.
Мы стояли, уставившись друг на друга, ненавидя друг друга, испытывая любопытство, оба в таком ебанутом состоянии из-за того, что, видимо, оказались в каком-то сюрреалистическом измерении ада Константин-Морелли.
Наверное, мой тон был искренним, когда я заговорила дальше, потому что увидела, как его глаза чуть-чуть посветлели.
— Это у тебя всю жизнь? Они пытались тебя исправить? Они пытались тебя вылечить, верно?
— Нет, — ответил он. — Я не хотел, чтобы меня лечили и исправляли.
— Почему нет? — спросила я.
— Потому что боль — это слабость, Илэйн. Я свободен от нее. Благодаря этому я стал сильнее.
Я не поверила ему. Боль не была слабостью. Боль была правдой и связью с самим собой. Боль была тем, что делало нас сильнее, а не слабее.
— Это у тебя всю жизнь? — снова спросила я.
— Да, — ответил он. — С тех пор как я уже мог царапать коленки и не плакать при этом.
Я могла только представить себе маленького Люциана с кровоточащими ножками, которому не нужно было плакать и звать маму.
— Кто еще знает? — надавила я. — Люди же должны знать, верно?
— Не твое дело, — прорычал он, но я покачала головой.
— Серьезно, Люциан. Ты не можешь сказать, что это не мое дело. Я только что проткнула тебе руку, а ты говоришь, что не почувствовал этого, и теперь пытаешься отвлечь мой интерес от этого безумного факта, говоря «это не твое дело»?
Он выгнул бровь.
— Твой интерес?
Я кивнула.
— Да, интерес. Ты интересный кусок дерьма, Люциан Морелли, даже если я тебя терпеть не могу.
Я знала, что он пытается скрыть смех из-за моих дерзких слов. Иногда я определенно заставляла его смеяться про себя, независимо от того, как сильно тот хотел ненавидеть меня 24 часа в сутки 7 дней в неделю.
— Забудь об этом, — сказал Люциан, нахмурившись. — Поверь мне, ты и так сильно поплатишься за свои действия.
Мне было наплевать на это. Меня больше интересовало странное существо передо мной, чем то, что он собирался со мной сделать.
Врожденная нечувствительность к боли… Интересно, у остальных членов его семьи она тоже была? Вопрос сорвался с моих губ еще до того, как я осознала, что произношу его вслух.
— У кого еще из вас это есть? Никто не говорил о том, что вы такие. Я бы слышала.
Он отошел достаточно далеко, чтобы включить кофемашину, настроение его испортилось.
— Я сказал, это не твое гребаное дело, Илэйн. Закрой свой маленький назойливый ротик.
Я не хотела закрывать рот, мне хотелось знать каждую частичку его секретов. Я снова была похожа на маленькую пронырливую девочку, которая на цыпочках пробирается к чужим тайнам, и мне было любопытно.
— Я слышу, как тикает твой мозг, — сказал он мне. — Забудь об этом. Это мое дело, не касающееся ни Морелли, ни тем более Константин.
Мой мозг точно тикал.
— Значит, другие Морелли не знают? Ты никому не говорил?
Люциан налил мне кофе, и вид у него был раздраженный, но он не был настроен убивать меня, совсем не так, как в тот момент, когда пришел.
Я молча ждала, пока он отхлебывал напиток, гадая, какие еще секреты хранит его тело.
Возможно, мы оба были хранителями тайн. Возможно, между нами было больше общего, чем я когда-либо могла подумать.
Я наблюдала за ним, пытаясь понять. Пыталась представить, каково это — обладать таким совершенным телом, как у него, но при этом не замечать боли. Каково это — наблюдать, как все вокруг тебя кричат, когда им больно, но не иметь ни малейшего представления о том, каково это?