Меня пробрала дрожь, когда я начала осознавать, что это может означать для такого человека, как Люциан… к чему это может привести… к такому естественному садизму… к такой естественной потребности причинять боль людям…
— Так вот почему, да? Вот почему ты такой гребаный псих?
Это его взбесило. Он ткнул в меня пальцем своей окровавленной руки.
— Я же сказал тебе не лезь не в свое гребаное дело, — прорычал он.
Но я не могла. Мое сердце билось слишком быстро, потому что я была права, и знала это. Я была права. Люциан был зациклен на том, чтобы причинять людям боль… и он был… конечно был… он был зациклен на том, чтобы причинять людям боль, потому что не испытывал своей…
— Это делает тебя садистом, не так ли? — надавила я. — Правда, Люциан, это делает тебя чертовым садистом.
— Господи Иисусе, закрой свой рот! — прорычал он себе под нос. — У меня нет времени на твои дурацкие вопросы. Я должен был прикончить тебя в ту же секунду, как только пришел сегодня. Ты просто надоедливая маленькая сучка.
Он пытался убедить в этом себя не меньше, чем меня. Я видела это по его лицу. Я была похожа на сучку с костью, когда подошла поближе к монстру.
— Это делает тебя садистом, — произнесла я вслух. — Ты очарован тем, каково это может быть, и я это понимаю. Действительно понимаю.
Его взгляд заставил меня содрогнуться, когда он снова посмотрел на меня — целая куча слоев, сверкающих сквозь поверхность, как мотылек в темноте с тусклым цветом в своих черных крыльях.
— У тебя будут неприятности из-за того, что ты задаешь мне эти дурацкие вопросы, — предупредил он меня. — Поверь, милая, каждый намек на секрет, который ты услышишь из моих уст, это еще один шаг, который отдаляет тебя от того, чтобы ты вообще выбралась отсюда живой. Подумай хорошенько.
Мое сердце замерло от возможности… что я могу когда-нибудь выбраться отсюда живой. Следовало закрыть рот всеми фибрами своей души, независимо от того, действительно ли мне хотелось выжить в этом месте, но я этого не сделала. Не смогла.
Я была слишком заинтересована в грязных секретах Люциана Морелли, чтобы отступить.
Глава 16
Люциан
Я был самым скрытным человеком на свете, и так было всегда. Мне нравилась сила, которую дает сохранение темноты, глубины и обособленности от всех окружающих. Неравенство в знаниях. Баланс между их слабостями и твоими.
У меня не было слабостей. У меня никогда не было слабостей.
Даже если в детстве какие-то слабости и были, отец быстро избавлял меня от них. Наследник Морелли должен был быть чудовищем абсолютного совершенства.
И все же, несмотря на то что большую часть жизни провел в уединении, какая-то часть меня хотела рассказать Илэйн свою историю. Я хотел увидеть потрясение в ее красивых глазах, когда она услышала бы настоящую историю Люциана Морелли.
Хотел видеть, как она раскроет рот, когда я буду рассказывать ей о том, как в самом начале отец заметил мою нечувствительность к боли и как он проверял пределы моих возможностей, стиснув зубы.
«Ты чувствуешь это, мальчик? Скажи мне, когда будет больно…»
Его рука, потом ремень, потом ужасные порезы. Как он скручивал мою плоть, удерживал меня и бил так, что я отлетал.
Я не чувствовал ничего.
Часть меня хотела этого. Я хотел узнать, каково это, когда над моим телом так издеваются и ломают его.
Он отвел меня к одному врачу, а после него к другому специалисту, и под страхом смерти, запретил записывать какие-либо мои результаты. Ответ был быстрым и однозначным. Врожденная нечувствительность к боли. Мое тело не понимало, что такое боль.
Отец сказал мне, что было бы грехом против имени Морелли рассказать кому-то о моем состоянии, даже матери. Он сказал мне, что ему будет стыдно за меня всю жизнь, если я хоть словом обмолвлюсь об этом кому-нибудь в этом мире.
Я не сказал им. Не сказал об этом ни своей матери, ни братьям и сестрам, ни кому-либо из моих школьных друзей. Не сказал ни слова об этом своим учителям, не объяснил им, почему я никогда не кричал во время спортивных матчей, когда кто-то врезался прямо в меня. Это было не их дело. Все, что касалось меня, не касалось никого.
Не помню, сколько мне было лет, когда боль других людей начала очаровывать меня, но это было так. Боль каждого человека, что я видел, очаровывала меня. И впервые решился на это, когда однажды увидел, как мой одноклассник Энтони плачет в кустах после школы. Ему было больно от того, что кто-то так сильно расцарапал его руку, что пошла кровь. Помню, как подошел к грустному маленькому слабаку, и быстро убедился, что никто не смотрит. Я был настолько очарован, что повалил его на траву и надавил ногой на его кровоточащую кожу. Навалился на него всем своим весом, причиняя еще большую боль, и он плакал, извиваясь, визжа и умоляя меня остановиться. Даже тогда люди знали, что с Морелли лучше не драться.