— Это сила, — сказал он мне после еще одной минуты полной тишины. — Я невосприимчив к любой боли, которую люди хотят причинить мне. Плевать на все, что они могут сделать, и на то, как сильно какой-нибудь мудак меня прижмет. Они либо убивают меня, либо ничего не значат.
— Тебе, наверное, интересно каково это.
Я думала, он снова скажет мне не лезть не в свое гребаное дело, но тот этого не сделал. Люциан обратил на меня свой пронзительный взгляд и поставил кружку на стойку.
— Мне интересно, каково это. Всегда было. Мне нравится наблюдать, как это захватывает других людей, и видеть, как это разрывает их на части.
— Думаю, мне бы тоже было интересно, — сказала я, пожав плечами, и он скорчил гримасу.
— Ты думаешь, что была бы садистом, если бы не знала боли?
Я скорчила гримасу в ответ.
— Нет, наверное, нет. Я, наверное, не стала бы таким больным ублюдком, как ты, но уверена, что мне было бы любопытною. Мне все любопытно.
Еще одна ухмылка от него.
— Очевидно, тебе любопытно. Если бы ты не была такой любопытной, у тебя хватило бы ума заткнуться.
Я осмелилась подтолкнуть его, лишь слегка.
— Когда ты узнал? Наверное, это произошло, когда ты был маленьким?
Я не ожидала того, что он скажет мне. Уверена, у меня, должно быть, распахнулся рот, когда Люциан рассказал мне, каким маленьким мальчиком тот был и как его отец добивался от него правды. Неудивительно, что Люциан Морелли был таким извращенцем, он был в полной заднице с самого раннего детства.
Он скривился, когда заметил, как работает мой мозг.
— Он, блядь, не издевался надо мной, Илэйн. Он просто выяснял, какой я.
Я была с ним не согласна, но не высказала этого вслух. Люциан продолжал говорить с хмурым видом.
— Ты не представляешь, какую силу это дало мне, когда я понял, насколько невосприимчив к боли.
— Я представлю, какую власть это тебе дало, — сказала я ему. — Учитывая, как много ты использовал это, чтобы добиться своего и запугивать людей, заставляя их подчиняться каждую минуту своей жизни. Просто жаль, что ты никогда не делал этого с людьми, потому что они этого хотят, а не потому, что ты их запугиваешь.
На это он резко возразил.
— Это ни в малейшей степени неправда. Я много чего делал с людьми, потому что они этого хотели.
Я видела, как он вспоминает, пытаясь понять, когда это было, и это заставило меня улыбнуться ему.
— Не волнуйся, Люциан, тебе не нужно оправдываться передо мной. Издевайся над людьми, сколько хочешь. Это просто позор. Я уверена, что многие люди сделали бы с тобой что угодно, просто потому, что им этого хотелось. — Даже я не смогла удержаться, чтобы не пустить в ход нож, хотя он этого и не чувствовал.
Он все еще ненавидел меня, я видела это по выражению его лицу. Я все еще ненавидела его, и мои глаза, должно быть, говорили ему об этом.
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, мать твою, — сказал он мне. — Множество людей делали со мной вещи, потому что они этого хотели.
Я уставилась на него.
— Кто? Расскажи мне.
Он мог задушить меня прямо там и уничтожить навсегда. Мое сердце бешено колотилось при мысли о том, что Люциан вполне может это сделать, и я готовилась к концу, но конец не наступал. Его глаза были свирепыми, когда тот облокотился на стойку, обмотав руку свежим полотенцем.
— С самого начала люди делали со мной то, что они хотели, — сказал он, а потом начал рассказывать мне.
Люциан Морелли стоял, прислонившись к кухонной стойке, и рассказывал мне о Бетани Фрайерс, самой первой девушке, которую он наказал, и о том, как она кричала от удовольствия и боли. Это вызвало у меня мурашки, которых не должно было быть, и мое сердце все еще учащенно билось от его описаний, и дело было не только в том, что он с ней сделал. Дело было в похотливом блеске в его глазах, когда он оживлял воспоминания.
У него были чувства к Бетани Фрайерс.
Даже если он не хотел признаваться в своих чувствах ни к кому и ни к чему в этом мире, Люциан Морелли испытывал чувства к Бетани Фрайерс.
Я поймала себя на том, что мне интересно, как она выглядела, и как звучал ее голос, и что именно в ней было такого, что сводило его с ума. Потому что так оно и было. Она сводила его с ума. Несмотря на его суровые стены, его бессердечие и то, что ему было насрать на всех, эта маленькая блондинка сводила его с ума.
— Ну вот, — сказал он мне, когда закончил рассказывать ее историю. — Она, черт возьми, сама этого хотела.
Когда я заговорила, у меня все трепетало внутри.
— Так если тебе так нравилось, что она хотела этого, почему ты перестал выбирать людей, которые хотели получить от этого удовольствие?