— Твои родители ничего не подозревали?
— Они верили всему, что говорил им мой дядя.
Я представила себе лицо дяди Лионеля, когда видела его у нас дома, и взгляды, которыми он одаривал меня, когда никто не видел. И ненавидела его так сильно, что хотела бы увидеть, как он умрет.
— Они всегда верили ему во всем. Я делала каждую мелочь, о которой он говорил. Каждую ложь, вылетавшую из его гнилого рта.
— И какой он для тебя сейчас?
Мой ответ был мгновенным.
— Злобный кусок дерьма.
Он кивнул, но промолчал. Люциан выглядел так, словно боролся с собственными словами.
Я хотела сказать ему еще многое, но не смогла; даже сейчас не нашла в себе сил произнести это вслух. Не могла рассказать ему, как они смущали меня, прикасаясь ко мне в тех местах, которые доставляли мне удовольствие, и стали вознаграждать напитками, которые заставляли меня шире раздвигать ноги и громче стонать. Я не хотела вспоминать, как была настолько сбита с толку, что начала трогать себя сама в тех местах, которые доставляли мне удовольствие, и толкаться в ответ, когда они проникали внутрь меня.
Дядя Лионель сказал мне, что я была хорошей девочкой, потому что так хорошо вела себя с последователями. Он сказал, что, возможно, я искуплю свою вину за то, что столько лет была такой плохой, если приму свое наказание, попрошу еще и покажу им, как я благодарна за него.
Я действительно сказала им это.
Я сказала «спасибо».
Спасибо, что причиняли боль, спасибо, что били, спасибо, что заставляли меня делать то, что мне говорят.
Тогда я настолько запуталась, что начала причинять себе боль, когда их не было рядом. Это было приятно, заставлять себя чувствовать себя такой чистой.
Люциан, казалось, понял, о чем я думаю, хотя и не заговорил. Он придвинулся ближе, посмотрел на мои ноги. Я вздрогнула, когда он прикоснулся ко мне, а затем медленно провел пальцами по моим порезам. У меня вырвался громкий вздох. Я ожидала, что он скользнет пальцами между моих бедер и заставит меня почувствовать то же, что и последователи, но он этого не сделал. Его руки по-прежнему были сосредоточены на моих ногах.
— Как насчет моих секретов? — спросила его я. — Полагаю, теперь мы равны.
— Связаны секретами гораздо крепче, чем кровными узами, — ответил он.
Я была уверена, что видела жалость в его глазах, когда он смотрел на меня сверху вниз, и мне это не понравилось. Потому что ненавидела жалость со стороны этого монстра.
— Тогда давай, прикоснись ко мне, — прошептала я. — Думаю, сейчас самое время заставить меня страдать.
Он отстранился от меня с озадаченным выражением лица.
— Как, блядь, это работает, Илэйн? Ты думаешь, я причиню тебе боль за то, что ты рассказала мне, что группа больных ублюдков первой причинила тебе боль?
Я пожала плечами, потому что не знала. И никогда не понимала, как все это работает — наказание и награда, боль и наслаждение. Я знала, что он не был хорошим парнем ни в каком смысле этого слова. Слышала множество историй о том, каким испорченным он был, и обо всех девушка, с которыми Люциан был. О тех, кому причинял боль.
В этот момент я почувствовал странную боль внутри себя. Мне не нужна была отвратительная жалость монстра Морелли, мне нужно было хоть какое-то уважение, даже в конце жизни, даже если он не хотел его проявлять.
Но дело было не в этом, не так ли?
Даже сейчас, похищенная и заключенная в этой дыре, с обещанием гибели впереди, я все еще хотела, чтобы чудовище Морелли хотело меня.
— Тогда прикоснись ко мне, — настаивала я. — Возьми это. Бери, что хочешь.
В этот момент он отошел от меня, переключив свое внимание на кофемашину.
Его следующих слов было достаточно, чтобы причинить мне боль, не сравнимую ни с какой физической болью.
Он не смотрел на меня, просто крутил свою кружку.
— Прямо сейчас я вообще ничего не хочу.
Глава 22
Люциан
Я начал привыкать к появлению странных чувств, но нежелание прикасаться к уязвимой Илэйн Константин было чем-то, чего никогда не ожидал в этой жизни. Мне не хотелось прикасаться к ней и определенно не хотелось причинять ей боль. Это было непривычно для меня — не желать чужой боли от своих рук. Гребаный ад, какого черта происходит?
Она выглядела странно растерянной, переминаясь с ноги на ногу, будто я только что оскорбил ее, хотя это было наименее оскорбительное из всего, что я когда-либо делал.
— Ты серьезно? Ты не хочешь прикасаться ко мне сейчас?
— Нет, — ответил я. — Я не хочу прикасаться к тебе сейчас.