Марк прошелся по ее телу изучающим взглядом и пояснил, указав взглядом на полотенце, составлявшее все его одеяние:
— Ты или сама разденься, или дай мне одеться.
Некоторое время Джи всерьез размышляла над первым предложением, а затем отстранилась.
— Заманчиво, — со вздохом протянула она, улыбнувшись самой бесшабашной из своих улыбок, — но у тебя куча дел. В приемной сидит целая делегация, ты всем очень срочно нужен.
— Подождут. Мне нужно записать обращение к народу. Планетарники волнуются, нужно их успокоить.
Влажное полотенце полетело в корзину грязного белья. Марк прошел в смежную с кабинетом спальню. Вообще в жилом секторе крепости существовали отдельные баронские покои в несколько десятков комнат, со внушительным штатом прислуги. Но в них он бывал редко.
— Гардероб, — громко приказал он. Одна из стен отъехала в сторону.
— Уау, классная штука. А у меня такой нет, — пожаловалась Джи. — Хочу себе точно такой же шкафчик.
— Тебе же нечего в нем хранить, — удивился Марк. — Тройка скафов, пара маек и шорт — вот и вся твоя одежда.
— Да к черту шмотки! — отмахнулась она. — Я устрою в нем арсенал. Украду папину коллекцию, и устрою.
Марк ее уже не слушал. Прохаживаясь по гардеробной, он выбирал себе одеяние для предстающего выступления.
— Слишком ярко, слишком блекло. — Угол его рта дернулся и, пробормотав: — Почему бы и нет? — он снял с вешалки один из мундиров нейтрального зеленого цвета, с вышитым дорогим ханьским шелком шевроном Сил Планетарной Обороны дома Фобос. — Проведя ладонью над аккуратно уложенными на бархатные подушечки орденами, он отдернул руку. — Нет, сегодня обойдемся без этого.
Непривычные штаны с прямыми стрелками, белоснежная сорочка со стоячим воротником и китель без погон, с одним золотым шнуром на груди справа сидели на Марке как влитые. Надо признать, эта форма ему очень шла. Делала как-то старше. Обтягивающие рабочие скафы, которые он чаще всего носил, слишком подчеркивали его подростковую угловатость.
— Прикрой рот, я знаю, что неотразим, — смахнув щелчком пальцев несуществующую пылинку с плеча, посоветовал он замершей у входа Джи.
— Неужели ты научился остроумно шутить? — не осталась в долгу девушка. — Тебе же осколок вроде в грудь прилетел, а не в голову? А то так был бы шанс, что ты еще и поумнеешь.
На подначку Марк не обратил никакого внимания.
— Кстати, разве тебе не пора готовить «Эль Сид» к вылету? Нашего гостя из Центральных миров следует отвезти назад.
— Ты слишком долго валялся в отключке, — просветила его Джи. — Он сбежал от нас два дня назад с первым же курьерским кораблем. В последнее время они что-то слишком зачастили в систему. Знаешь, в ряде миров есть такая примета. Частые приходы кораблей курьеров к большой войне.
— Что-то в этом есть, — задумался Марк. — При подготовке боевых действий интенсивность обмена информацией резко возрастает.
— А если интенсивность обмена информацией между системами резко падает?
— Это значит, что война уже началась… — Надев коммуникатор, он вдавил клавишу вызова. — Имиси, я готов. Через две минуты начинаем общую трансляцию.
Ворвавшись в личные покои отца, Свента обнаружила его перед огромным голопроектором. Трехмерное изображение барона Марка Ортиса стояло посреди комнаты и вещало торжественным, сильным голосом:
— Я провозглашаю эпоху расцвета, — надо признать простой, но строгий мундир Марку Ортису очень шел. — Эпоху свободы, братства и процветания. Мы вернемся к корням! Вернемся к основам! На принципах сословно-представительной демократии и верховенстве закона мы сделаем наш дом богаче и сильней. Каждый из нас в отдельности и все мы вместе! Ибо дом Фобос это и есть мы!
Изображение сменилось. Теперь голограмма показывала стихийный митинг в одном из подземных городов. Коридоры были заполнены людьми, неистово скандирующими одно только слово «Фобос! Фобос! Фобос!».
Свента перевела взгляд на отца, и ее лицо исказились в гримасе отвращения.
— Ты опять это смотришь. Сколько можно!?
Эрик Корб выглядел жалко. Он осунулся, стал меньше в размерах и казался глубоким стариком. Побитая собака, которая не может понять, за что хозяин так с ней поступил. Из него словно вынули титановый стержень, бывший прежде душой этого прожженного интригана и политика. Теперь осталась только пустая оболочка. Она еще по инерции дышит, ходит, принимает пищу, но уже не живет — существует.
Давно она не видела отца в таком разбитом состоянии. Разве что после смерти матери было что-то похожее. Даже удивительно, столь разные люди, а такие теплые, искренние чувства. Возможно, если бы не та страшная катастрофа с челноком, все сложилось бы иначе, и канцлер дома Фобос нашел бы себе применение не только в политике.