— Мио, — тихо позвал Крис, когда я, не сдержавшись, сжала в кулак его футболку так, что чуть не порвала ногтями ткань, — а расскажи мне о своих родителях.
Его неожиданный вопрос меня настолько удивил, что мне даже немного полегчало.
— Ну, тут нечего рассказывать, — легко пожала плечами я. — Я почти их не помню. Я вообще не помню своего детства. Не знаю почему. Все, что мне известно, так это то, что они оставили меня, так как у них были проблемы на работе. Единственное воспоминание, это как мама приводит меня сюда, целует в лоб, и говорит, что скоро вернется. После этого я ни ее, ни отца не видела. Возможно, их сейчас даже нет в живых. Ведь одни должны были узнать, что бабушка умерла, верно? Так почему же они не вернулись? Хотя теперь, это даже к лучшему.
Я говорила это без эмоций. Тот факт, что родители меня оставили, уже давно перестал вызывать у меня какие-то либо чувства. Я смирилась, а после смирения приходит покой.
— Понятно, — через пару секунд раздумий сказал Крис и, повернувшись ко мне лицом, обнял двумя руками и зарылся носом в мои волосы. — А ты хотела бы их снова увидеть?
Я задумалась.
— Не знаю. Понимаешь, я, конечно же, осознаю то, что у них была важная причина, для того чтобы оставить своего ребенка, но я все равно обижена. Я не помню, сколько времени ждала их возвращения у окна в гостиной, сколько раз плакала по ночам, тем самым не давая спать бабушке. А сколько раз я втайне от нее звонила домой, чтобы услышать мамин голос, но на том конце провода меня ждали лишь длинные гудки. И ни письма, ни какого либо сообщения от них я не получала. И тогда я замкнулась в себе. У меня сформировалась травма брошенного ребенка. Знаешь, каково это, выступать на утреннике в школе и, рассказывая стих, плакать оттого что в толпе родителей в зале не можешь найти своих? А на Рождество, когда всем детям подарили подарки, и они бегут отдавать их матерям и отцам, чтобы те подержали их, пока вы будете водить хоровод, а ты стоишь с этим чертовым пакетом конфет и не знаешь, куда его деть, так как бабушка всегда на работе, и редко когда может прийти к тебе в школу? А знаешь, каково это, под насмешливые взгляды одноклассников, стоять и выслушивать, как тебя ругает учительница рисования, так как ты не смог сделать задание и нарисовать портрет своей семьи? А почему? Да потому что ты, рисуя, всегда начинал плакать и пачкать бумагу слезами, потому что не можешь вспомнить, какого цвета глаза у твоего отца! А знаешь, каково это, на день матери, когда все мамы собрались в классе на праздник, то тебе некому вручить эту клятую самодельную открытку с цветком и ты, рыдая, рвешь ее к чертям, от чего тебя потом ругают?! Да вспоминая все это, я не то, что не хочу их возвращения, я даже не хочу знать, живи ли они еще, или нет!
Я не заметила как, говоря все это, привстала и теперь нависала над Крисом. Жгучая боль опять начала заполнять грудь. Парень на мои откровения ничего не ответил, а только прижал меня к себе и поцеловал в лоб.
— Не знаю почему, но я жуть как хочу увидеть твою самодельную открытку с цветочком, — заявил он через минуту.
Я прыснула от смеха и легонько стукнула его кулаком по плечу. Не знаю как, но даже самой глупой фразой у Криса получается разрядить обстановку и избавить меня от переживаний и боли. Эта его черта нравится мне больше всего. Момент, и все обиды забыты, все волнение улетучено, все напряжение снято. Остается только покой, вечный и не подвластный времени.
Глава 7
«И будьте ненавидимы всеми за имя мое; протерпевший же до конца, спасется…»
Моя совместная жизнь с Крисом продлилась три дня. В субботу я заставила его выполнить свое обещание и помочь мне сделать генеральную уборку в доме, хотя парень ныл, что с этой уборкой он уже второй раз не может нормально поиграть в «сталкера». Мы вынесли и постирали все ковры, помыли окна, выкинули ненужное, перебрали вещи в чулане, отремонтировали сломанную мебель, в общем, сделали из моего дома куколку. Я осталась довольна проделанной работой.