- Они будут строить эту свою систему в течение двух лет. То есть, два года мои алкоголики будут пить и мучиться паранойей и фобиями. Два года наши бедные шизофреники будут тяготиться своим состоянием… Не дай бог у кого-то ремиссия сменится острым психозом, даже скорая к нему не поедет!
Но это цветочки. Всех маниаков, насильников, серийных убийц, бывших на принудительном лечении, тоже отпустят. Вот они-то как раз самая большая опасность.
Да, увидеть на улице больного душою человека неприятно. Только когда вас в подворотне ночью, а то и днем зажмет насильник с гипербулическим синдромом… Вот тут вы поймете, что лучше безобидный эксгибиционист в парке, чем маньяк с ножом в подъезде.
Нашел бы я того, кто продвинул это постановление… Ему бы не поздоровилось… Меня бы оправдали… Сто процентов… - доктор шлепнул широкой ладонью по столу.
- А как жить?! - уже чуть не плача спросила я.
- Ты у меня спрашиваешь? - усмехнулся доктор, - Хотя да, больше не у кого.
Предполагается, что мы получим единовременную выплату в размере нашей с тобой двухгодичной зарплаты. Но только при условии, что пройдем реквалификацию и останемся врачами-психиатрами.
- Бред.
- Шизофренический, я бы сказал, - уточнил доктор.
- А что с новой системой?!
- Кто знает? - помолчав, сказал доктор, - Мне предложили стать, так сказать, вольным каменщиком новой эпохи отечественной психиатрии. Я могу помочь создать более совершенную систему, но меня вполне устраивает то, что есть. Ввести бы еще электронную базу данных и электронные карты, а больше мне ничего не надо. Плюс ко всему, мой жизненный опыт подсказывает мне, что у них там, наверху, уже все готово, и я ничего не смогу изменить, а участвовать в балагане я не хочу. В результате света белого не взвидишь с ними, - доктор откинулся и покачался в кресле, задумчиво достал из стола коньяк из стола. Я, молча поняв намек, принесла рюмочки из шкафа.
Доктор аккуратно налил по глотку коньяка и посмотрел на меня.
- И?
- Что "И?"? - не поняла я.
- Чего как не родная, бери и пей.
Я взяла рюмочку в руку.
- За систему, не чокаясь, - мрачно сказал доктор, - она была не идеальна, но хороша. Лучшее - враг хорошего, я так думаю.
Ван Чех опрокинул в себя рюмку и крякнул.
- Чем тебе не нравится портрет? - послед пятиминутного исследования картины спросил доктор.
- С ним что-то не так… Я приведу как-нибудь Виктора, чтобы он посмотрел.
- А надо ли? Мы через портрет ходили, может он от этого… Я не вижу изменений, не морочь мне голову, - отмахнулся доктор и круто развернулся обратно ко мне, - Значит, что у нас есть. Две недели, что бы сдать документацию в архив и написать эпикризы. Терапия в это время по возможности. Но… Знаешь, при всем моем уважении к человеческой жизни… именно исходя из этого уважения, я бы их расстрелял… Отменить постановление я не могу, а пристрелить, чтобы больные не мучили ни себя, ни своих родственников, вполне в моих силах.
Я смотрела на ван Чеха оторопело. То ли коньяк так на него повлиял, то ли доктор шутил. Но на вид ван Чех был трезв и печален, а, следовательно, говорил серьезно.
- Доктор, - с укоризной сказала я.
- Главное, меня признают невменяемым, а посадить не смогут, - хохотнул ван Чех, - всю систему же распустили, следовательно, я останусь на воле.
Я все еще доктору не верила.
- Эй, Брижит, дитя мое, ты чего?! - доктор как-то хитро поставил свои соболиные брови домиком, от чего все лицо его приобрело умильное выражение, - Дитя мое, ты что и, правда, подумала, что я на такое способен?!
Доктор расхохотался. Я смутилась, ван Чех меня порядочно напугал.
- Брижит, девочка моя, я не такой зверь, каким кажусь! - в восторге сиял доктор, - И все же… Значит, ты занимаешься больными, готовишь их к выписке, даже самых тяжелых. Я мудрю здесь с бумажками.
- А почему я с больными? Я же уже не раз архивировала карты.
- Потому что, милая, будь любезна, получи бесценный опыт. На твоем счету еще ни одного эпикриза, - отрезал доктор, - А заархивировать карты не такое простое дело сейчас. Мы должны выпустить их всех в кратчайший срок здоровыми… Единовременно. Это основное условие.
- Но это же…
- Бред, я знаю. А посему вставай и дуй искать у шизофреников и алкоголиков признаки ремиссии. Давай, давай. Как ты это будешь делать - твои проблемы. У тебя лицензия есть и все такое, так что вперед и можно с песней.
Я поднялась нерешительно.
- Еще быстрее, - уже не отрываясь, от возникшей из ниоткуда стопки бумаг бормотал доктор, - Будут трудности, приходи, но не вздумай носиться сюда каждые пять минут.
- Как будто я сама не справлюсь, - обиделась я.
- Справишься, но кто тебя знает, мало ли ты вдруг соскучишься и станешь бегать ко мне каждые 5 минут, - подмигнул мне доктор. - Ну, все, Брижит, иди, дитя, иди.
Глава 3.
Стоило мне только выйти из ординаторской, как я оказалась в мире полном враждебности, агрессии, страха и прочих неприятностей. Пройдя по коридору, я еще раз уловила знакомый, уже родной запах: медикаменты, какие-то травки, столовская еда, разнообразные человеческие слабые запахи, сильный аромат чьих-то духов, едва различимые нотки хлора и еще что-то неуловимое - наверное, так пахнут болезни. Я поняла, что буду очень скучать по этому запаху.
В первой палате меня ждала женщина с параноидальной шизофренией:
- Доброе утро, - сказала я.
- Здравствуйте, доктор, - сказала она едва слышимым голосом.
- Как самочувствие?
- Плохо, доктор, очень плохо, - томно сказала она.
Яркий, здоровый румянец на щеках "подтверждал" ее слова.
- Что болит?
- Все.
Я старалась скрыть улыбку.
- Почему не позвали медсестру или меня?
- Я не могла. Мне очень плохо.
- Сейчас позову санитаров, повезем вас на обследование.
- НЕТ, - возопила больная, резко поднялась на локте и снова упала на подушку, вспомнив, что больна, - не стоит… Дайте мне умереть.
Я покачала головой.
- Через две недели мы вас выпишем, - сказала я.
- Как так? - больная прекратила спектакль и деловито села на кровати, - Мне нельзя. Меня вот-вот отпустили заклинания. Если я выйду, то Маргарет снова нашлет на меня свои проклятья, я снова заболею. Эти недомогания… Маргарет хочет свести меня в могилу!
- Мы давно с вами говорили, Маргарет умерла.
- Вот и хочет свести меня в могилу, чтобы мы встретились поскорее. Мы с ней так любили друг друга!
- Ваша сестра никогда не желала вам зла, - понимая, во что я ввязываюсь, сказала я и села на стул.
- Не желала. И сейчас не желает. Просто я не хочу умирать.
- Никто не хочет. Но это ничего не меняет. Мы вынуждены вас выписать, Джуд, понимаете?
- Понимаю, доктор, - больная задумалась и плотно сжала губы, - А что мне делать потом?
Я была не готова к этому вопросу. Сказать: "Не знаю", я не могла.
- То же самое, что мы с вами до того. Препараты мы вам пропишем. Больше читайте, сходите на могилу сестры, поухаживайте за ней, больше общайтесь с родственниками. Насколько я знаю, ваша бабушка еще жива?
- Да.
- Можете съездить к ней. Но как только вы почувствуйте себя хуже обратитесь ко врачу. Ни в коем случае не ешьте цитрусовые - у вас аллергия! И раздуло вас тогда от апельсинов, а не от проклятья, - все, что я говорила, было бесполезно, но я старалась изо всех сил.
- От простого апельсина?! - удивилась, раз в двадцатый Джуд, - Не может быть!
- Может, - резко сказала я.
Мы распрощались, и я вышла из палаты. Как ее выпускать? Она любит эти, чертовы, апельсины! И понять, что ей плохо от них, а не от проклятий, которые посылает на нее сестра, Джуд не может: она слишком любила сестру, чтобы смириться с ее смертью. Джуд нужно о ком-то заботиться. В больнице мы заботились с ней о более тяжелых больных, ее это радовало. Может теперь забота о престарелой родственнице решит ее проблемы? А если старушка умрет?! Я подавила волну отчаяния.
В следующей палате меня ждала девушка в глубокой депрессии. Родная мать засунула ее к нам, после того, как едва сумела откачать дочь, выпившую гору снотворного.