Появилось больше мебели и всякой кухонной утвари, новые простыни и занавески для детской и спальни Джинкс, игрушки для Элисон и корзина с готовой одеждой, из которой Джинкс выбрала то, что было необходимо ей с дочерью.
Как-то утром она нашла записку:
"Мадам, если вы будете оставаться в детской на весь день в течение недели, то ваши ванные комнаты будут модернизированы".
И это было сделано, так что вскоре все работы были окончены и все снова стихло.
Потом на книжных полках стали появляться книги. Некоторые она читала, некоторые - нет. За каждую из них она выписывала чек. Те, что ей нравились, Джинкс помещала в библиотеку. Те, что не нравились, Джинкс оставляла на кухонном столе, и на следующее утро они исчезали.
Она никогда никого не видела, но как-то услышала надтреснутый голос Карра и тихий, почтительный - Уилкокса.
Обычно, если что-то было ей нужно, достаточно было оставить записку на столе, и маленькие ее просьбы выполнялись. Она очень редко обращалась с просьбами, так как запросы ее были невелики, а желания - и того меньше.
Она занималась хозяйством без энтузиазма, с какой-то окоченелой апатией.
Джинкс больше не мучили воспоминания о прошлом, ее поразила какая-то бесстрастная оцепенелость, и она почти успокоилась, словно смирившись с совершенным ею грехом и наказанием за него.
Дни складывались в недели, весна сменилась летом, а лето - осенью. Когда кто-нибудь из садовников приходил в сад, а Элисон играла на крыльце, Джинкс уводила ребенка внутрь, подальше от любопытных глаз. Она не заметила, что расписание работы садовников внезапно было изменено и они больше не работали в южной стороне дома днем, но от ее внимания не укрылось то, что они часто работали в саду, когда она, уложив Элисон, сидела одна на балконе своей спальни. Она как-то не подумала о том, что это опять Уилкокс облегчил ее жизнь.
Дни становились все короче, а ночи - длиннее. Как-то утром она обнаружила на столе новые одеяла и счет. Она выписала чек.
Каждое утро стали приходить газеты. Ее не интересовал внешний мир, и она ни разу не раскрыла газету. Вскоре ей прекратили их доставлять. Никакой шум не проникал к Джинкс с первого этажа, но каждое утро она слышала, как на втором этаже убирают. Один или два раза до нее донеслись голоса и женский смех, высокий и неискренний.
Дорога проходила мимо ее окон, и Джинкс всегда знала, когда Карр был у себя, потому что его карета с помпой проезжала по ней. Обычно он приезжал ближе к вечеру с мужчиной или женщиной. Джинкс всегда в таких случаях отходила от окон. Но когда на следующее утро его экипаж выезжал из Хэрроугейта, она не могла не услышать высокий фальшивый смех и не увидеть вспышку медно-желтых волос.
Карр никогда не бывал дома днем, и в это время Джинкс и Элисон обычно гуляли.
На второй год своего пребывания здесь, когда деревья покрылись маленькими бледными листочками, трава зазеленела, а солнышко согрело ее лицо, Джинкс стала открывать калитку и отваживаться отходить довольно-таки далеко от своего крыльца. Укрытые кустами от любопытных глаз, они сидели на траве, и Элисон радостно играла рядом.
Джинкс к тому времени было уже почти двадцать лет, а ее дочери - два с половиной года.
В один прекрасный августовский день, когда воспоминания все так же мучили Джинкс, она задержалась в саду дольше, чем обычно. Элисон, разморившись на солнце и свежем воздухе, уснула, свернувшись на траве в клубочек. Джинкс засмотрелась на нее, видя не ее высокие скулы и тонкий овал лица, обещавшие, что из девочки выйдет красавица, не светлые волосы, кудряшками обрамляющие нежное лицо, а бедную ножку в уродливом ботиночке.
Она не услышала скрип ворот и шорох колес по грязной дороге и увидела экипаж Карра только тогда, когда он уже проезжал мимо нее. До нее донесся мужской голос:
- Слушайте, Хэрроу, это что - ваша сестра, о которой ходит столько слухов? Она настоящая красавица! Я ее увижу за обедом, а?
"Должно быть, они выходят из экипажа", - подумала Джинкс. Она опустила голову и не услышала, что ответил на это Карр.
- ..по крайней мере это-то вы можете сделать, - сказал мужчина.
- Моя сестра не очень хорошо чувствует себя. Я действительно боюсь... - и голос Карра затих, потому что они вошли в дом.
Она подхватила спящего ребенка и понеслась через луг, вверх по каменным ступеням. Ей не следует выходить из башни. Джинкс решила, что больше никогда не будет этого делать.
Через пять минут раздался стук в дверь гостиной.
- Это Уилкокс, мадам.
- Да, Уилкокс, что вам надо?
- Мистер Хэрроу просит вас выпить с ним бокал вина, мадам. У него важный гость - с железной дороги, который хочет познакомиться с вами.
- Скажите брату, что я нездорова.
- Мистер Хэрроу просил передать, что он не задержит вас надолго, мадам. Он дал понять, что желания этого гостя очень важны для него.
- Я нездорова, Уилкокс.
- А если мистер Хэрроу не примет этот ответ?
- Тогда скажите ему, что я уже отдыхаю. Скажите, что дверь оказалась запертой и что я ничего не отвечала. Скажите ему что угодно, только чтобы он оставил меня в покое.
Позже, когда Джинкс, купая Эдисон, оставила ее ненадолго, а сама побежала наверх за чистой рубашкой, Карр пришел в ее спальню. Желтые его глаза сверкали, а на губах блуждала ухмылка.
- Так вот почему ты прячешь ее, - тихо сказал он, - твой недоносок еще и калека. Она быстро подняла ребенка.
- Как ты сюда попал?
- Через заднюю дверь и вверх по лестнице. Ты что, думала, что если я никогда не хожу так, то и не знаю, что эта дверь всегда открыта для Уилкокса? Неужели ты думаешь, Джинкс, что я не знаю, что происходит в моем собственном доме? Или что Уилкокс мог все это делать для тебя без моего ведома? Я разрешил ему сделать так, чтобы тебе было удобно - чтоб ты не стояла на моем пути.
- Это твой дом, - сказала она, - но это - мое крыло. А теперь убирайся отсюда.
- Мама? - Лицо Элисон скривилось - было видно, что она вот-вот заплачет.
- Тише, дорогая, все хорошо. - Она схватила полотенце и быстро накинула его на ребенка, пряча его от злорадного взгляда Карра.
- Ты тут находишься, потому что я позволяю тебе это, - сказал он, повысив голос. - Я тут хозяин! - Он сунул обгрызенный палец ей в лицо.
Элисон заплакала.
- Ш-ш, ничего, все хорошо, дорогая.
- Так твой драгоценный братец одарил тебя калекой!
Губы Джинкс пересохли.
- Почему ты все говоришь, что она - Райля?
- Я знаю обо всем, что когда-либо происходило здесь. И я знаю все о матери Толмэна. Она была всего-навсего бродяжкой. Мама знала с самого начала, что Райль - отцовское отродье.
- Ты лжешь. Ты ничего об этом не знаешь.
- Нет? Тогда откуда я знаю, почему ты сбежала той ночью в Миллтаун?
- Убирайся, - прошептала Джинкс, - убирайся из моих комнат.
Он отодвинул засов и открыл дверь на балкон второго этажа, потом в последний раз повернулся к ней, и она поразилась мертвенной белизне его лица.
- Позволь мне сказать тебе кое-что, ты, шлюха, отец сказал, что ты можешь жить здесь, но не оговорил условий. Не попадайтесь мне на глаза, слышишь? Ни ты, ни твое отродье, а не то я запру вас в комнате для прислуги!
Она стояла в дверях и смотрела, как он идет по балкону.
Потом она закрыла дверь, задвинула засов и прислонилась к стене, тяжело дыша.
- Тише, тише, - сказала она хнычущему ребенку. - Тише, дорогая, тише.
КИФ
Апрель 1894
Тринадцатого марта Кифу исполнилось двадцать лет. В апреле на весенних каникулах он сел на поезд в Бостоне и поехал на Запад. Не будучи еще совершеннолетним, он пренебрег приказами Карра, но ему было наплевать на это.
Он не видел Хэрроугейт почти семь лет - и не видел Джинкс с тех пор, как мама увезла ее тайком тем летом 1886 года, восемь лет назад. Из письма тети Эйлин он понял, что Джинкс стала безнадежной отшельницей. Письмо это придало решимости Кифу поехать домой перед завершением образования. У него будет всего лишь несколько дней. Шел последний год его обучения, и ему надо было вернуться в Бостон на экзамены, но также ему необходимо было помочь Джинкс.