Она спала.
Лежала на боку, закутавшись в одеяло по самые уши, а из-под него выбивалась прядь белокурых волос, растрепанных по подушке. Лицо было скрыто, но я видел контур плеча, изгиб шеи. Она казалась такой хрупкой, беззащитной. Совсем не той строптивой дикаркой, что огрызалась со мной в кабинете.
Я подошел ближе, неслышно ступая по ворсистому ковру. Теперь я мог разглядеть все. Длинные ресницы, отбрасывающие веером темные тени на бледные, почти прозрачные щеки. Приоткрытые, влажные от сна губы, шепчущие что-то несвязное. Она вздохнула глубже, поворочалась, и одеяло сползло, обнажив тонкую серебряную цепочку на шее и край просторной черной майки, скользнув по изгибу ключицы. Дышала ровно, глубоко, полностью отданная власти сна.
Зверь внутри меня заурчал от глубочайшего, почти животного удовлетворения. Вот она. Прямо здесь. В нескольких сантиметрах. Полностью в моей власти. Абсолютно беззащитная. Мысли, темные и липкие, роились в голове. Разбудить ее грубым поцелуем. Прижать к скомканным простыням, зажав рот ладонью, и напомнить, кто здесь хозяин. Увидеть в ее широко распахнутых глазах сначала слепой, животный ужас, а затем — то самое темное, порочное пламя, что горело в них тогда, в душной VIP-комнате, когда она сама обвивала меня ногами и стонала в унисон.
Но я не сделал ни того, ни другого.
Вместо этого я опустился на колени у кровати, просто наблюдая. Впитывая каждую деталь. Как вздрагивают ее веки. Как шевелятся пальцы на руке, свесившейся с края кровати. Как пахнет ее кожа — теплая, сонная, чистая.
Я протянул руку, и кончики моих пальцев едва коснулись той самой пряди волос. Шелковистой, почти невесомой, пахнущей кокосом и чем-то еще, что было просто ею. Она не проснулась, лишь глубже ушла в подушку, издав тихий, сонный, довольный звук, от которого что-то ёкнуло у меня глубоко в груди.
Безумие. Это было чистейшее безумие — сидеть здесь, на коленях на полу, рискуя всем просто чтобы украдкой, как вор, подсмотреть за ее сном. Но другого такого шанса могло и не быть. Увидеть ее без всех этих масок — без защитного панциря преподавателя, без испуга загнанного зверька, без строптивого вызова. Увидеть ту, что свела меня с ума с первого взгляда у барной стойки. Настоящую. Такую, какой ее не видел никто.
Я провел здесь, наверное, целую вечность. Может, полчаса. Время потеряло свою власть, расплылось, как те чернильные кляксы за окном. Я был тенью, призраком, немым свидетелем, нарушившим ее покой, чтобы утолить свой голод. Голод не только по плоти, но и по этой… тишине. По этому обманчивому, мимолетному ощущению, что она принадлежит мне не потому, что я заставил, а потому что… так должно быть. Потому что где-то в искаженной логике моей вселенной она уже была моей.
Наконец, я поднялся. Мышцы задеревенели от неудобной позы. Пора было уходить. Рассвет уже начал размывать черноту за окном, заливая комнату холодным, безжизненным свинцовым светом.
Я не оставил никаких следов. Ни записки, ни другого «подарка», как изначально планировал. Только сам факт моего присутствия здесь, в самой ее крепости, был посланием. Посланием, которое она, возможно, почувствует на каком-то подсознательном уровне.
На прощание я обернулся в дверном проеме. Она снова повернулась, теперь навзничь, и лунный свет упал на все ее лицо — спокойное, умиротворенное, разглаженное сном, без единой морщинки тревоги или напряжения. Совершенное. Мое.
«Сладких снов, Оксана.»— мысленно прошептал я. — «Наслаждайся покоем. Он продлится недолго.»
Бесшумно вышел, закрыв за собой дверь на все замки. Оставив ее одну в ее маленьком, уютном, наивном мире, в который я только что ворвался и который уже никогда не будет прежним.
13 глава. Оксана
Может, я, конечно, и спятила, особенно после того, как всю ночь видела эти глаза, прожигающие меня насквозь, но я отчетливо чувствую запах Максима. Как будто он был в моей квартире.
Я лежала, не двигаясь, вцепившись пальцами в край одеяла. Сердце колотилось где-то в горле, судорожно и гулко. Воздух в спальне казался спертым, чужим. Я глубоко вдохнула, пытаясь поймать знакомые ароматы своего дома — запах чая с жасмином, любимых духов, пыли на книгах. Но сквозь них упрямо пробивался другой — терпкий, древесный, что навсегда врезалось в память после той ночи. Его запах.
Это было невозможно. Игра воспаленного сознания, измотанного стрессом и недосыпом.