Алексей чуть не плакал. Чтобы скрыть дефекты, Вера предложила покрасить сумку в черный цвет, купила на рынке краску для замши. Алексей ее забраковал. Не хватало еще велюр дешевым красителем добивать!
«Таким сумку покрасишь, – объяснил Алексей Вере, – и носить не сможешь. Плохая краска, нестойкая. Мазаться будет: на руках оставаться, на одежде черными пятнами. Оно, блин, надо?»
Вера тогда промолчала. Забрала сумку домой и принесла через неделю. Черную, покрашенную.
– Тем самым говняным красителем! – возмутился Алексей и сомнения насчет разумности Веруни накрыли Наташу с головой. Что-то с Верой было не так. Возможно, Алексей из мести выставлял ее дурой, хотя сам со странностями.
Наташа убрала руку от лица и слушала рассказ дальше.
Поругались Алексей с Верой тогда сильно. Вера расплакалась, запустила в него сумкой. Закричала, что свадьбы не будет. Алексей уже не знал, чем успокоить. Велюр, конечно, жалко, но Веру терять не хотелось. И вдруг – стук в двери. Фома с заработков вернулся и за ключом от своей хаты зашел. Всегда у Алексея оставлял, когда уезжал надолго. Мало ли, трубу прорвет или еще что.
– Вера Фому увидала, – вздохнул Алексей, – и застыла. Фома, понятно, ходок знатный. Девки на нем гроздьями виснут. Софь Михална правильно говорит: видят его и цепенеют. Он тогда аж посмеялся с Веруни: «Сглазишь!» А она, блин, глазами хлопала и молчала. Так молча и ушла за ним.
Алексей попытался остановить, но она из рук вырвалась и глянула с презрением.
– Как на вошь.
Стало понятно: «Свадьбы не будет!»
С тех пор Алексей несколько раз видел Фому с Веруней вместе. Ну как вместе… Фома шел к себе, а следом за ним навязчивой кошкой семенила Веруня. Ласково заговаривала, чуть не стелилась. Фома прогонял ее. Двери в дом перед носом закрывал, так она плакала и в окно лезла. Однажды Фома не выдержал и к Софье Михайловне ее притащил. Поругался. Рассказал о Веруниных проделках. Проходу, мол, не дает; научите племянницу манерам. Бедная Софья Михайловна со стыда чуть не сгорела. С сердцем у нее плохо сделалось. Отругала Веруню. Запретила к себе ходить и родителям сообщила. Все без толку.
Веруня повадилась к Фоме по ночам шастать. Придет, в двери постучит тихонько и ждет: впустит – не впустит. Так до холодов и промаялась. Потом зима пришла, морозы ударили. В коридоре ночью и околеть можно было. Фома раз Веруню пожалел, пустил переночевать. Потом другой, третий… Поначалу она смирная была. Спала на кухне в кресле – оно сейчас в коридоре разорванное стоит. А как обнаглела и в постель к Фоме прыгнула, то разругались.
И побежала Веруня домой через парк.
– Почему Фома прогонял ее? – не поняла Наташа. – Она же красивая была.
Алексей пожал плечами:
– Не знаю, блин. Не приглянулась.
– А остальные подробности откуда знаешь?
– Так менты же всех допрашивали. Все секреты вытрясли.
– И ты веришь Фоме?
Алексей снова пожал плечами:
– Чего ж, блин, не верить. Сам видел, гнал он Веруню от себя, не хотел ее.
«С жиру, наверное, бесился, – подумала Наташа. – Еще бы! Дон Жуан местного разлива, обласканный женским вниманием! Вот и перебирал красоток: эта сойдет, а эта не очень. Козел! Не мог быть с Веруней помягче. Втрескалась девчонка, свихнулась от любви – так что ее гнать, как собаку?»
Острая влюбленность Веруни в Фому у Наташи вопросов не вызывала. После нудного Алексея с его сапожными страстями любой мало-мальски нормальный мужик показался бы принцем.
«Велюр пожалел! Придурок…»
Потому вцепилась Веруня в Фому мертвой хваткой.
– Довела до ручки и придушил, – как бы про себя вздохнула Наташа.
– Не, – отмахнулся Алексей. – Не убивал Фома Веруню. Просто… – он скорчил кислую мину. – Так вышло. Судьба у нее, блин, такая.
Наташе стало не по себе. Алексей рассуждал о смерти Веруни, словно посторонний, без эмоций. Вот тебе и любовь всей жизни… Если завтра Наташу убьет маньяк, то Алексей, наверное, вздохнет с тем же выражением: «Судьба у нее, блин, такая».
Зашибись!
Подальше от такого ухажера надо держаться и разузнать про Веруню у Софьи Михайловны. Из ее уст эта история наверняка прозвучит иначе.
– Почему Фома кресло не выбросил? – вслух задумалась Наташа.
– Это он Софь Михалне назло. Оговорила она его перед ментами. – От услышанного Наташа сделала удивленные глаза, и Алексей, кивая, продолжил: – Ага. Его ж, блин, на месяц закрывали. Каждый день ребра пересчитывали – хотели признание выбить. Ну а что? Всё так складно выходило: мутил с девчонкой, поругались и задушил ее на нервах. Потом испугался и в парк тело унес. Тогда ж менты про маньяка не знали. Но Фома – молоток. Не сдался. Ничего не признавал, блин, не подписывал, голодовку объявил. Потому его и выпустили, – Алексей закатил глаза, припоминая, – за отсутствием улик, во. Вернулся из ментовки злой как черт. Разодрал кресло в хлам и поставил у двери, чтобы оно нашей Софь Михалне глаза мозолило.