Алексей отдал ключ, и брюнет прошел в конец коридора, отпер обитую дерматином дверь. Потом перенес в квартиру сумки и пакеты, оставленные у крыльца. Вышел к застывшим в молчании Алексею и Наташе.
– Вы кто? – сдавленным голосом спросила она.
Брюнет представился: «Коля», – протянул Наташе руку, и она пожала ее. – Николай Фомин. Для всех здесь – Фома.
Глава 9
Даже деревья на новом месте болеют
Игореша заснул на диване. Наташа полулежала в кресле: забросила ноги на валик и отрешенно смотрела в окно.
Скрип-скрип…
Выходные окончились. Завтра дежурная смена: швабры, тряпки, запах хлорки. «Соблюдение распорядка» и полная ясность.
Не то, что здесь.
Скрип…
В комнате застыл полумрак. Тьма по углам, тусклый фонарь за окнами. Сквозь рифленые стекла дверей сочился свет – на кухне горела лампа: Игореша боялся темноты, да и Наташе было не по себе вечерами в этом мрачном облезлом доме. Никакого чувства безопасности. Только тревога. И отчаянная пустота… Не спасали ни ремонт, ни новая обстановка, ни теплый палас под ногами, превративший нору в гнездышко. Стены давили, будто дом проглотил Наташу с сыном и сделал их узниками каменной утробы. И двери не спасали – хлипкие, чтобы защитить от незваных гостей; крепкие, чтобы выпустить пленников на свободу, в другую жизнь. Да и была ли другая жизнь? Теперь Наташе казалось, что она потерявшийся в вешних водах кораблик. Мокрый и готовый развалиться в любую минуту. А берега нет. И спасения нет. И некуда бежать.
Скрип-скрип…
Вид из окон угнетал. Заросшая кустами площадка закрытого детского сада с темным навесом и покосившимися качелями. В непогоду ветер мучил деревья, гнул кусты, раскачивал качели. Те стонали металлическим голосом, лязгали и выли, срываясь: «Оставь! Нас! В покое!» Когда ветер не был зол, трепал мягко и нежно ветки деревьев и забытый кем-то на площадке шарф (светлое пятно на безликом фоне), качели скрипели подстать ветру – мягко и нежно. Пугающе мягко, пугающе нежно. От их звуков мороз гулял по коже, и Наташе мерещилась Веруня. Призрачно-таинственная она сидела на качелях с неизменной веткой гладиолуса. Помахивала ею в такт покачиваниям.
Скрип-скрип… – стонали качели, и Веруня смотрела в окна тетушки.
Скрип-скрип… – заглядывала в Наташины окна.
Вот и сейчас заглянула. «Здравствуй, новая жиличка. Влюбилась в Фому? Не обошла его сети?»
Веруня захохотала. Вдруг осипла, начала задыхаться – невидимая петля на шее затянулась. Лицо стало растерянным. Таким, наверное, оно было той страшной зимней ночью, когда Веруня угодила в лапы маньяка. Она уронила цветок, вытаращилась на Наташины окна. Изо рта выпал ком мерзлой земли.
Наташа вскочила с кресла и задернула шторы: «Не надо, Веруня, смотреть сюда. Смотри в другую сторону. А лучше уходи!»
Интересно, мерещится ли такое Фоме?
Сердце колотилось. Наташа, чтобы успокоиться, набрала полную грудь воздуха, замерла на мгновение и выдохнула.
«Так дело не пойдет! – одернула себя. – Хватит больных фантазий!» – Накануне мужик почудился: бродил у дома в темноте. Сегодня – Веруня. Наташа замахала руками, прогоняя видения. – «До психушки себя доведу. И успокоительное у Софьи Михайловны кончилось!»
«Нет таблеток, – подтвердил в голове знакомый низкий голос. – Не купить. Их по розовому рецепту отпускают».
С приезда Фомы минуло три дня, но выяснить отношения с соседкой и вернуть ее расположение получилось лишь сегодня. Наташа столкнулась с ней утром в коридоре – несла во двор сушиться стиранный хлопчатобумажный плед, который Софья Михайловна подарила на новоселье и который было жалко выбросить вместе с диваном-клоповым-гнездом (Наташа замочила плед на всю ночь в ванне, потом дважды постирала, дважды сполоснула и после сушки намеревалась пропарить утюгом, благо Софья Михайловна о нем забыла и не требовала вернуть). Обе при встрече смутились. Наташа поздоровалась. Софья Михайловна ответила каким-то несвойственным ей виноватым голосом. Тут же добавила: «Я тогда вспылила…» и Наташа пожала плечами: дело житейское. Напряженность исчезла. Секунда – и разлад уже выглядел глупым недоразумением.
Худой мир лучше доброй войны.
Стало понятно, что Софья Михайловна тяготилась ссорой не меньше Наташи и так же, как она, ощущала себя частицей, зависшей в вакуумном пузыре. Ну с кем, скажите, общаться в этом богом забытом доме? Со злыднем Фомой? С малахольным Алексеем?
Наташа могла бы, конечно, поморщить нос и для острастки потребовать, чтобы Софья Михайловна впредь вела себя сдержаннее, но… Когда в той просыпалась хабалка, педаль тормоза клинило. А тут еще стресс: Фома с заработков вернулся. Наташа огляделась – нет ли его с друзьями поблизости, не маячит ли на горизонте вездесущий Алексей – и прошептала соседке: «Вы были правы насчет Фомы. Чем-то он берет женщин. Не знаю, чем». Софья Михайловна кивнула. Ее бледное с синюшными губами лицо застыло в тревожной задумчивости (вероятно, Алексей рассказал ей, как Наташа повелась на Фому), и она, рассуждая вслух, прохрипела: