Василий Иванович кивнул.
Наташа поймала на себе взгляд Фомы и вздрогнула. Это было не случайное переглядывание. Бледный, взъерошенный, за сутки превратившийся из сексуального парня в осунувшегося мужика неопределенного возраста, Фома взывал о милосердии. Она поняла, зачем он так смотрит. Если милиция узнает о ночном происшествии или угрозе Софье Михайловне, Фоме не поздоровится.
«Боишься», – с тенью злорадства подумала Наташа. При этом ей было ясно как божий день: Фома не виноват. Объяснить это прозрение Наташа не могла. Влюблена и оправдывает убийцу? Нет. Влюбленность, конечно, имеется, но не до такой степени, чтобы терять голову и врать самой себе. Тут что-то другое. Интуиция? Возможно. Но скорее всего, сомнения, которыми Софья Михайловна изводила Наташу, наконец рассеялись. Ни один довод старухи не выдержал критики, иначе, Фому давно бы скрутили. А так… Не маньяк он. Очевидно же. И ночью под дождем прятался не он, и смерть Веруниной тетки для него равносильна приговору. Выходит, кто-то прикрывается Фомой и хочет отправить его за решетку вместо себя.
Даже санитарка Наташа это понимала.
«Если так, – продолжала она скрипеть мозгами, – значит, убийца всегда был рядом. Наблюдал за Фомой, за Алексеем и Софьей Михайловной… За мной с Игорешей! – Наташа оцепенела от ужаса. – Чужие следы у дома…» – В памяти всплыл ночной силуэт, затем мужик, бродивший под окнами.
«Кровищи на крыльце – целая лужа!», – внезапно произнес кто-то из зевак.
«Какая кровища? – фыркнул другой голос. – Старуху задушили, как остальных».
Сердце Наташи сжалось.
Спустя десять минут тело Софьи Михайловны погрузили в «труповозку» и увезли. Никакой «кровищи» на ступенях не было, только брошенные тапки остались. Зеваки разочарованно шептали, а Наташа смотрела на тапки, будто завороженная. Прежде ей не доводилось сталкиваться со смертью лицом к лицу. Почившего отца она не помнила; из близких никто не умирал. В доме престарелых, правда, скончался парализованный и совсем безнадежный старик – но то облегчение и ему, и медикам, как бы цинично ни звучало. Да и умер не на Наташиной смене… Это вам не крепкая духом Софья Михайловна, цеплявшаяся за жизнь и людей. Кремень! Кто-кто, а Софья Михайловна, несмотря на болезни, покидать этот мир не собиралась – уж Наташа знала.
Она продолжала смотреть на тапки – на осиротевших свидетелей гибели хозяйки.
Жаль, что вещи не разговаривают: сколько бы тайн открылось.
Алексей закончил разговор со следователем, подписал бумагу и степенно отошел к сараю. Встал поодаль от Наташи, поздоровался, будто бы только сейчас заметил. Наташа ответила молчаливым кивком и отвернулась. Ее мучил вопрос о смерти Софьи Михайловны, но общение с Алексеем было выше сил. Пошел бы он к черту со своим всезнайством!
Наташа заметила, что следователь обратился к Фоме: сделал жест, приказывающий пройти в подъезд облезлого дома. Фома повиновался, и следователь пошел за ним.
В это время милиция сняла охрану со двора. Зеваки ринулись на крыльцо, заметались по месту, где недавно лежало бездыханное тело Софьи Михайловны, однако быстро потеряли интерес и начали расходиться с кислыми минами.
К Алексею подошел оперативник в штатском – тот самый Грязнов, который обещал допросить Наташу, и что-то тихо спросил. В ответ Алексей затараторил то громко, то резко понижая голос. Наташа расслышала обрывки фраз: «Свет, блин, горел всю ночь», «Я спал как убитый – работал допоздна». Алексей все время косился на Наташу. Оперативник заметил это и перешел на шепот. Такой поворот ей не понравился. Ждать от обиженного и, судя по всему, мстительного Алексея можно было чего угодно.
– Пойдем, покажешь свой сарай, – сказал Грязнов, и Алексей с готовностью закивал:
– Да, блин, нет проблем! Только подожди минуту, ключи возьму. – Он ушел к себе в барак и вернулся со связкой ключей и обувной коробкой в руках. – Вот, починил, – сообщил самодовольно. – Обещал за три дня, а сделал за день. Как новые, – отдал коробку оперативнику. – Проклеил, прошил. Стельки из цигейки вырезал. Сносу, блин, не будет.
Наташа скривила губы: и тут подсуетился. Наш пострел везде поспел.
– Ну, блин, пошли, – поманил Алексей за собой Грязнова.
Однако тот растерянно застыл с коробкой в руках, как бы спрашивая: «И куда мне ее девать?» Вернул коробку Алексею, осмотрелся, заметил Фому и следователя, входящих в подъезд, и со словами: «Все потом!» рванул за ними.
Наташа решила, что им с сыном тоже пора домой. Схватила Игорешу за руку и повела к крыльцу. Ступень, которая раскрошилась у нее под ногами позапрошлой ночью, теперь совсем осыпалась. Наташа вошла в подъезд вслед за Грязновым. Двери квартиры Софьи Михайловны были открыты нараспашку. Спиной ко входу стоял Фома и разговаривал со следователем. При виде Наташи следователь поинтересовался, кто она и куда направляется.