Закрутить кран не удалось, и мокрый мужчина в кепочке рванул в коридор к общему вентилю, едва не сбив по пути Игорешу.
«Сейчас! – донеслось из коридора. – Вот, блин… Сейчас!» – и тугие струи постепенно сошли на нет.
Со стен ручьями стекала вода, собираясь в лужу у плинтуса, звонко капала с краев ванны и сверкала на табуретах, буфете, столе, а Наташа все стояла и смотрела в темноту коридора ничего не видящими глазами.
Кап-кап-кап…
Потом мрачно улыбнулась, вспомнив, с каким лицом прыгал вокруг взбесившегося смесителя мужчина в кепочке.
Он вернулся в квартиру и вытер руки о лежавшее на буфете полотенце: «Сейчас, блин, все исправлю», но сделать ничего не успел. Смеситель, сгнивший еще при прежних хозяевах, рухнул в ванну.
Кап!
Глава 3
Даже деревья на новом месте болеют
Последняя капля в чаше терпения.
Вышло буквально.
Если бы не соседка из второй квартиры, пришлось бы вызывать «скорую». С Наташей случилась истерика. Мощная, отвратительная, напугавшая не только Игорешу, но и мужчину в кепочке.
Сначала Наташа безумно хохотала то пересмешником, то злобной чайкой. Тыкала пальцем в смеситель и гомерически заливалась. Потом вдруг завыла собакой, словно ей сломали хвост, а следом переехали БелАЗом. Осипла, закашлялась и, наконец, разрыдалась.
Бегала по квартире с воем и плачем и рвала на себе одежду.
К счастью, импортное демисезонное пальто оказалось крепким, а Наташины руки слабыми. Досталось лишь шейному платку – его клочья разметало по комнате – и шифоновой блузке с узким воротничком и крошечными пуговицами-жемчужинами.
Воротничок душил. Наташа с силой рванула его и пуговицы посыпались на пол.
Цок-цок-цок…
Взлохмаченная, при этом невероятно красивая, с сумасшедшими заплаканными глазами и в разорванной блузке, из-под которой виднелся кружевной бюстгальтер, сама того не ведая, Наташа сразила мужчину в кепочке наповал. Он застыл потрясенный, но уже через мгновение опомнился, сгреб Наташу в охапку и прижал к себе. Нырнул носом в ее пахучие волосы и забормотал: "Тише, тише..." Чем сильнее Наташа вырывалась, чем крепче были его объятия. От него тянуло гуталином и тухлой тряпкой. Наташе не хватило воздуха. В исступлении она закричала и замотала головой, кое-как освободила руку и, зацепившись за пыльную занавеску, обрушила ее вместе с чахлым деревянным карнизом. Схватила карниз, чтобы обороняться. Однако мужчина отбросил деревяшку со словами: «Поранишься же», сдавил Наташе горло и, заглянув в глаза, глухо и с тревогой спросил: «Ты что, блин, творишь?»
– Отпусти маму! – послышался из коридора испуганный крик Игореши.
Тут же хлопнули соседские двери и на пороге возникла женщина. Высокая, грозная, с длинными седыми волосами и бледным лицом.
В бархатном халате до пят и парчовых тапках она походила на средневековую даму.
Глаза дамы метали искры:
– Опять дебош?! – голос был низким и срывался на хрип. – Одних алкашей выгнали, так нам новых подселили?!
Мужчина отпустил Наташу и, не успев увернуться, получил от нее пощечину.
– Алексей?! – удивилась соседка и смерила мужчину взглядом.
Тот бросился к ней:
– Истерика у жилички, Софь Михална! Помогите! Не алкашка она, нормальная!
***
Успокоилась Наташа только у соседки. Та дала лекарство, позволила умыться и переодеться и уложила на мягкий, пахнущий цветочным лосьоном диван. Кажется, лосьон был фиалковым. Наташа дарила такой матери на Восьмое Марта и теперь жадно вдыхала аромат, словно бы тот мог вернуть ее в юность и уберечь от замужества с Виктором. Но тогда не родился бы Игореша. Или родился, но от другого мужа и был бы совсем не Игорешей…
Наташа запуталась и поняла, что больше не хочет думать об этом.
Пусть все остается, как есть.
Вскоре лекарство подействовало, и она провалилась в незнакомое доселе состояние полного покоя. Больше не волновал развод, не пугала участь Игореши. И даже ужасная квартира перестала казаться ужасной. Вот же, перед глазами уютная и чистая квартира соседки: две комнаты, прихожая и кухня с душем; всего через стенку от Наташиной крысиной норы – белоснежный потолок с лепниной, хрустальная люстра, выкрашенные в светлый беж стены, а на них хрустальные, подстать люстре, бра, в которых сейчас переливался идущий от кухни свет, гладкие и сверкающие, кажется, лакированные доски пола, добротная мебель.
В этом доме определенно можно было жить.
Надо только постараться. Пересилить себя. Сделать для начала уборку, потом ремонт, такой же, как у соседки, как ее там, – Софьи Михайловны…