– Я Веру никогда не забуду, – сказал Алексей. – Но, блин, не лягу же за ней в могилу. Жить как-то надо.
– Лучше бы лег. Из-за тебя она в наш двор бегать начала.
– Она же вас больную навещала.
– Приходила и уходила. Оставалась редко. А к тебе каждый день бегала, каждый день. Привадил девчонку…
– Жениться хотел, – перебил Алексей.
– Поэтому со злыднем ее познакомил? – возмутилась Софья Михайловна.
– Так я ж не думал…
– И сейчас не думаешь! Тащишь к удаву нового кролика.
– Вера сама к Фоме ушла. Вы же знаете. Не соблазнял он ее.
«Фома, – непроизвольно отложилось в Наташиной голове, – злыдень».
– Дур-рак! – выругалась Софья Михайловна. – Вот дурак и есть! Говорю же, ему соблазнять не надо: глянет – и всё, бабы цепенеют. Я старая и то замираю. Но мне хоть ненависть помогает. Прям взяла бы и своими руками удавила! Не поругайся он тогда с Веруней, не побежала бы она ночью через парк и маньяку не попалась.
«Маньяку…» – едва ли не вслух выдохнула Наташа и прижала к себе заснувшего сына.
«С зимы началось, – поддержала в голове сестра-хозяйка. – Тогда двух задушенных нашли. Одну в парке, вторую через неделю на набережной».
Выходит, первую погибшую звали Верой. Софье Михайловне она приходилась, скорее всего, близкой родственницей, Алексею невестой. Но сбежала от него к злыдню Фоме.
И все это здесь, недалеко от медучилища, где училась вторая погибшая.
– А может сам и задушил, – продолжала хрипеть Софья Михайловна, – и в парк подбросил. А потом во вкус вошел и давай девчонок по ночам ловить.
– Ох, блин. Пошло-поехало по накатанной, – со вздохом недовольства пробубнил Алексей; видимо, соседка регулярно обвиняла Фому во всех смертных грехах. – Хорош выдумывать. Никого Фома не убивал. Вы из-за него с Веруней ссорились? Ссорились. Запретили ей к вам ходить? Запретили. Теперь простить не можете, что она той ночью ушла от Фомы не к вам, а побежала через парк домой. Два метра от его двери до вашей. Но не пришла Веруня к вам, так сильно вы ее обидели.
Уязвленная Софья Михайловна засопела:
– Он на заработки уехал и убийства прекратились. Это тоже выдумка?
Алексей промолчал, и через мгновенье из кухни вновь послышался женский плач: «Бедная моя девочка… Так любила гладиолусы».
Наташа подняла взгляд на фотографию девушки с букетом. Веруня… Потом подумала о фатальности уходящего дня. В огромном Энске ее угораздило попасть в облезлый дом, к странным людям. Один из них уже присвоил ее, словно вещь, и грозился лечь костьми, но не отдавать; другая уверяла, что всё до поры до времени – пока Наташа не попадет на глаза сердцееду Фоме из третьей квартиры.
Мнение самой Наташи, как всегда, никого не интересовало.
Может быть, потому что его не было?
Наташа нахмурилась.
Старая жизнь на новом месте: вонючий Алексей вместо холеного Виктора; озлобленная соседка вместо ворчливой матери. Будто Наташа не сбежала от проблем, а притащила их за собой и, заметив "хвост", испугалась. И так будет всегда, переезды ничего не изменят.
"От себя не убежишь".
Но ведь должен быть выход! Возможность разорвать этот замкнутый круг!
И Наташа поняла. Внезапно. Ясно. Четко.
Она будет бежать не от себя, а к себе – прежней Наташе из юности. Яркой и свободной, пусть не очень умной и сильной, но… настоящей.
Бежать!
Глава 4
Даже деревья на новом месте болеют
Утро не задалось. Софья Михайловна разбудила всех грохотом посуды на кухне.
За миг до пробуждения Наташа ощутила себя в далеком прошлом. Дома, у матери. Та любила будить в выходные не словом, а делом: греметь посудой, стучать дверцами шкафов. Или, на худой конец, могла позвонить соседке и начать громко обсуждать какую-нибудь мелочь. Все ради того, чтобы показать, кто в доме хозяин (хозяйка), кто кормит и кому не спешит помогать ленивая и неблагодарная дочь.
Наташа быстро собралась, помогла собраться Игореше, поблагодарила соседку за приют и тут же спросила, может ли оставить у нее до вечера свои чемоданы.
– Не уезжаешь? – удивилась Софья Михайловна.
– Некуда ехать, – холодно ответила Наташа. Уже у двери обернулась и добавила: – Спрошу, конечно, на работе о другой квартире. Но вряд ли нас переселят.
Смелый взгляд, металл в голосе – всё это не походило на вчерашнюю измотанную стрессом жиличку. Слабую и растерянную. Ту, которая с легкостью могла оказаться и в мозолистых руках Алексея, и в лапах Фомы.
В новой Наташе чувствовался стержень.
Софья Михайловна смутилась от неожиданности и, застыв в проеме кухонной двери со сковородой в руках, сверлила Наташу глазами: «Как подменили!»