– Оставь, пожалуйста, свои допотопные шуточки.
– Ладно; черты, говорю, у тебя прелестные. Твой отец хорош собой?
– Очень, – подтвердила Джозефина, оценив комплимент.
Вновь зазвучала музыка. Под деревьями дощатый настил окрасился багровым. Джозефина тихонько напела:
– Какая благодать, – прошептал он. – Лучшее время дня, и эта музыка под деревьями. А в Чикаго такая духотища!
Она пела для него; к нему, улыбавшемуся легкой, печальной улыбкой, был обращен заветный треугольник между ее глазами и ртом; тихий голосок ласкал его будто сам по себе, из каких-то безличных побуждений. Когда до нее это дошло, она умолкла, а потом сказала:
– Завтра возвращаюсь в город. И так слишком задержалась.
– Поклонники, наверное, уже беспокоятся.
– Обо мне? Да я целыми днями сижу дома и скучаю.
– Как же, как же.
– Меня все терпеть не могут, и я им плачу тем же, так что мне прямая дорога в монастырь или на курсы фронтовых сестер милосердия. Поступай на службу во французскую армию, а я стану тебя выхаживать, договорились?
Джозефина умолкла. Проследив за направлением ее взгляда, он заметил у входа миссис Макрэй с племянником.
– Я пошел, – заторопился он. – Ты не согласишься завтра со мной пообедать, когда приедешь в Чикаго? Сходим с тобой в один немецкий ресторанчик, там отменная кухня.
Она заколебалась: миссис Макрэй была уже совсем близко, и ее физиономия все шире расплывалась от притворной радости.
– Хорошо.
Быстро черкнув записку, он сунул ее Джозефине. Потом неуклюже поднялся со скамейки, зашагал по проходу и удостоился мимолетного, но любопытного взгляда миссис Макрэй, когда протискивался мимо.
Устроить это было несложно. Джозефина позвонила тетушке, с которой собиралась обедать, отпустила шофера и теперь с некоторой тревогой подходила к «Хофцерс Ратскеллер Гартен» на Норт-Стейт-стрит. Она была в голубом крепдешиновом платье с рисунком из нежно-серых листочков, под цвет ее глаз.
Джон Бойнтон Бейли с несколько отсутствующим, но покровительственным видом встречал ее у входа, и Джозефина успокоилась.
Он сказал:
– Это место не для нас. Раньше мне казалось, тут неплохо, а сейчас заглянул – конюшня. Пошли в какой-нибудь отель.
Джозефина без возражений повернулась в направлении отеля, где часто устраивались чаепития с танцами, но ее спутник замотал головой:
– Там будет слишком много твоих знакомых. Пошли в старый «Ла-Гранж».
Старый отель «Ла-Гранж», некогда гордость Среднего Запада, теперь облюбовали заезжие провинциалы и коммивояжеры. В холле мелькали женщины двух типов: особы с глазами-буравчиками – видимо, продавщицы из торгового центра – и неухоженные молодки на сносях с берегов Миссисипи. Большим спросом пользовались плевательницы; у стойки толпились мужчины, которые в ожидании телефонных звонков карикатурно посасывали сигары.
В необъятном ресторане Джон Бейли с Джозефиной заказали грейпфруты, клубные сэндвичи и картофель фри. Поставив локти на стол, Джозефина смотрела на своего спутника в упор, словно говоря: «Что ж, я пока в твоем распоряжении – не теряйся».
– Никогда не встречал такой красивой девушки, – начал он. – Конечно, ты увязла в этом светском болоте, но тут уж ничего не попишешь. Вот что я тебе скажу, причем без всякой рисовки: когда при мне люди кичатся своим положением в обществе, статусом и так далее, меня просто разбирает смех. Я-то, между прочим, прямой потомок Карла Великого. Что ты на это скажешь?
Джозефина вспыхнула – ей стало за него неловко; он и сам немного смутился и решил уточнить:
– Но главное – это сам человек, а не его предки. Я, например, хочу стать лучшим в мире писателем – и точка.
– Люблю хорошие книги, – потрафила ему Джозефина.
– Мне близок театр. Я написал пьесу, которую можно раскрутить, если только антрепренеры соизволят ее прочесть. Задумок у меня масса: бывает, иду по улице и прямо готов взлететь над городом, как аэростат. – Внезапно уголки его рта поползли вниз. – Я потому так разболтался, что предъявить пока нечего.
– Мистер Бейли, выдающийся драматург. Пришлете мне билеты на вашу премьеру?
– Конечно, – рассеянно сказал он, – только к тому времени ты выйдешь замуж за какого-нибудь хлыща из Йеля или Гарварда, у которого пара сотен галстуков и шикарный автомобиль, и превратишься в обывательницу, как все остальные.