Она не ответила. Вместо этого она позволила знакомому току, подъему, течению любви сомкнуться вокруг них и уверенным касанием руки лишила его отчужденной исключительности.
– Что подумает твоя жена, если я соглашусь на эту роль? – шепотом спросила Джозефина.
В этот самый миг на станции Лейк-Форест ее мать встречала припозднившегося мужа.
– В городе адская жара, – сообщил он. – Ну и денек!
– Ты с ней встретился?
– Конечно, и с первого взгляда понял, что повести ее на обед можно только в «Ла-Гранж». Не хотел рисковать остатками своей репутации.
– Вопрос решен?
– Да. За пожизненную ренту в размере трех сотен в месяц она согласилась оставить Уилла в покое и отказаться от его фамилии. Я уже телеграфировал на Гавайи твоему разборчивому братцу – пусть возвращается домой.
– Бедняга Уилл, – вздохнула миссис Перри.
Через три дня Джозефина, коротавшая прохладный вечер на веранде, обратилась к отцу:
– Папа, ты не хочешь поддержать театральную постановку?
– Мне такое даже в голову не приходило. Вот написать пьесу действительно хотел. А что, водевиль Дженни Макрэй терпит бедствие?
Джозефина нетерпеливо щелкнула язычком:
– Я в этом водевиле участвовать не собираюсь. Речь о другом – есть возможность сделать доброе дело. У меня только один вопрос: какие у тебя будут условия?
– Условия?
– Против чего ты бы стал возражать?
– Ты даже не дала мне собраться с мыслями.
– Я считала, ты захочешь найти достойное применение своим деньгам.
– А что за пьеса? – Он сел рядом, и она незаметно отстранилась.
– Ее ставит иллинойсское объединение «Маленький театр». Мама знает кого-то из патронесс, так что с этим все в порядке. Но человек, обещавший финансовую поддержку, – страшный ретроград: он требует многочисленных переделок, которые разрушат весь замысел, потому и было решено найти другого спонсора.
– А пьеса-то о чем?
– Не беспокойся, пьеса нормальная, – заверила она. – Автор еще жив, но пьеса уже вошла в историю литературы.
Он задумался:
– Что ж, если тебе дают роль и если мама не возражает, могу пожертвовать пару сотен.
– Пару сотен? – воскликнула Джозефина. – И это говорит человек, который привык сорить деньгами! Им требуется по меньшей мере тысяча!
– Привык сорить деньгами? – повторил он. – О чем ты?
Джозефине показалось, что он съежился; на следующей фразе голос его слегка дрогнул:
– Если ты намекаешь на то, как мы живем, довольно бестактно бросать мне упреки.
– Нет, речь не об этом. – Джозефина помедлила и решилась на неприкрытый шантаж. – Думаю, ты не захочешь, чтобы я марала руки, обсуждая…
В холле послышались шаги миссис Перри, и Джозефина вскочила. Автомобиль подкатил ко входу.
– Надеюсь, ты сегодня ляжешь пораньше, – сказала ей мать.
– Лиллиан с ребятами зайдут.
На прощание Джозефина с отцом обменялись короткими, враждебными взглядами; автомобиль отъехал.
Звезд на небе высыпало столько, что при их свете можно было читать как днем. Сидя на ступенях веранды, Джозефина слушала, как мечутся бессонные птицы, позвякивают тарелки в кухне и печально завывает гудок поезда Чикаго – Милуоки. Сосредоточенная и невозмутимая, она ждала, когда он позвонит. Увидеть ее он не мог, поэтому она разглядывала себя за него – это было примерно одно и то же.
Ее мысли занимали грандиозные перспективы ближайшего будущего – премьерный шепоток в зале: «Узнаете? Ведь это малышка Перри». Последний занавес, гром аплодисментов – и она, с охапками цветов в руках, выводит на сцену высокого застенчивого молодого человека, который произносит: «Я всем обязан ей одной». А в публике – перекошенная физиономия миссис Макрэй и виноватая физиономия школьной директрисы, мисс Брертон, проездом оказавшейся в городе. «Если б знать, насколько она талантлива, я бы так с нею не поступила». Со всех сторон – торжествующие, оглушительные возгласы: «Величайшая молодая актриса американской сцены!»
Следующий этап: более вместительный зал и огромными электрическими буквами – «ДЖОЗЕФИНА ПЕРРИ В СПЕКТАКЛЕ „РАСОВЫЙ БУНТ“». «Нет, папа, в школу я не вернусь. Здесь мое образование, здесь мой дебют». А отец ей в ответ: «Да, детка, надо признать, это была удачная мысль – такое вложение капитала».
Если в этой части мечтаний фигура Джона Бейли слегка тускнела, то лишь потому, что сами мечтания уходили все дальше за горизонт, в туманные просторы, а оттуда неизменно возвращались к той же премьере и в который раз повторялись с самого начала.
Появились Лиллиан, Тревис и Эд, но она их почти не замечала – все ждала звонка. Они, как всегда, уселись на ступенях рядком; их окружило, поглотило, затопило лето. Но они взрослели, так что заведенный порядок трещал по швам: пусть они по-прежнему дружески болтали, пусть в паузах звучал привычный смех, но каждого занимала своя собственная тайная судьба. Во время обсуждения теннисного турнира скука Джозефины сменилась раздражительностью: она заявила Тревису де Коппету, что от него разит луком.