– Когда начнем репетировать водевиль, я от лука откажусь, – пообещал он.
– Со мной тебе репетировать не придется – я не собираюсь участвовать. Мне слегка приелось «А вот и наши развеселые девушки-гольфистки – ура!»
Тут зазвонил телефон, и она извинилась.
– Ты одна?
– Ребята зашли – друзья детства.
– Не вздумай с кем-нибудь целоваться. Черт, что я говорю – целуйся с кем хочешь.
– Ни с кем не хочу. – Джозефина чувствовала, как теплеют ее губы у телефонной трубки.
– Я из уличного таксофона звоню. Она ворвалась ко мне в жутком состоянии, пришлось уносить ноги.
Джозефина промолчала; в ней что-то надломилось, когда он заговорил о жене.
При ее возвращении гости поняли, что ей не до них, и поднялись со ступенек:
– Нет уж. Мы пойдем. Ты нам тоже надоела.
Родительская машина появилась как раз тогда, когда машина Эда выезжала с круговой аллеи. Отец жестом показал, что хочет поговорить наедине.
– Я не вполне понимаю, что значит «сорить деньгами». Ты связалась с социалистами?
– Говорю же тебе, мама знает некоторых…
– А ты сама кого-нибудь знаешь? Не иначе как субъекта, который написал эту пьесу?
– Да.
– Где вы познакомились?
– В компании.
– И он попросил тебя раздобыть денег?
– Нет.
– Прежде чем что-либо предпринимать, я должен с ним встретиться. Пригласишь его к нам на субботний обед?
– Хорошо, – нехотя согласилась она. – С условием, что ты не будешь высмеивать его за бедность и поношенную одежду.
– За мной такого не водится!
В субботу Джозефина в глубокой тревоге села за руль открытого двухместного автомобиля и поехала на станцию. Как только Джон Бейли сошел с поезда, она с облегчением отметила его аккуратную стрижку; своим ростом, телосложением и характерными чертами он выделялся из толпы любителей тенниса. Но Джозефине бросилось в глаза, что он нервничает, и они полчаса колесили вокруг Лейк-Фореста.
– Чей это дом? – то и дело спрашивал Джон Бейли. – С кем ты сейчас поздоровалась?
– Точно не помню – да какая разница? За обедом будут только мои родители и еще один парень, Говард Пейдж, которого я знаю сто лет.
– Очередной друг детства, – вздохнул он. – Почему же я не из их числа?
– Тебе это не нужно. Тебе нужно стать величайшим писателем в мире.
Оказавшись в гостиной дома Перри, Джон Бейли долго разглядывал фотографию подружек невесты, сделанную прошлым летом на свадьбе ее старшей сестры. Потом приехал Говард Пейдж, первокурсник Гарварда, и разговор зашел о теннисном турнире: племянник миссис Макрэй вчера одержал блестящую победу и вышел в сегодняшний финал. Когда перед самым обедом к ним спустилась миссис Перри, Джон Бейли вдруг повернулся к ней спиной и начал расхаживать по комнате, изображая непринужденность. В глубине души он был уверен, что эти люди ему в подметки не годятся, и не мог смириться с мыслью, что они этого не знают.
Горничная позвала его к телефону; Джозефина услышала, как он говорил:
– Так уж вышло. И нечего сюда названивать.
Из-за того, что он женат, Джозефина до сих пор отказывалась с ним целоваться, но зато отвела ему место в своих платонических мечтах и не собиралась ничего менять, пока Провидение его не освободит.
За обедом она расслабилась: Джон Бейли явно нашел общий язык с ее отцом. Джон со знанием дела рассуждал о сущности расовых беспорядков, и Джозефина заметила, насколько убого и хило выглядит рядом с ним Говард Пейдж.
– Значит, это составляет тему вашей пьесы?
– Совершенно верно. Причем я настолько увлекся негритянской стороной вопроса, что едва не сбился на чисто ниггерскую пьесу. Лучшие роли отведены черным.
Миссис Перри содрогнулась:
– Неужели настоящим неграм?
Он хохотнул:
– Не думаете ли вы, что мы будем чернить актерам лица жженой пробкой?
После короткой паузы миссис Перри рассмеялась:
– С трудом представляю Джозефину на одной сцене с неграми.
– Полагаю, от цветных актеров лучше отказаться, – сказал мистер Перри, – по крайней мере, если вы рассчитываете на участие Джозефины. Боюсь, кое-кто из ее друзей этого не поймет.
– Я не возражаю, – вступила Джозефина, – при условии, что мне не нужно будет с ними целоваться.
– Помилуй! – взмолилась миссис Перри.