Он вернулся домой; пакет так и не доставили. Бэзил угрюмо слонялся из комнаты в комнату, а в половине седьмого по настоянию матери сел ужинать и молча поставил локти на стол.
– Неужели ты не проголодался, Бэзил?
– Нет, спасибо, – с отсутствующим видом сказал он, даже не разобрав, что ему положили.
– До твоего отъезда целых две недели. Какая разница…
– Да я не потому. Просто голова разболелась.
Когда ужин подходил к концу, его рассеянный взгляд упал на бисквитный торт; с видом лунатика Бэзил съел три куска.
Ровно в семь он услышал звук, призванный возвестить начало волнующего, романтического вечера.
У крыльца тормознул автомобиль Лимингов, и в следующий миг Рипли Бакнер нажал на кнопку дверного звонка. Бэзил мрачно поднялся из-за стола.
– Я сам открою, – сказал он Хильде. А потом с неявным, обезличенным упреком – матери: – Извини, я сейчас. Только скажу им, что на ярмарку пойти не смогу.
– Разумеется, сможешь, Бэзил. Не глупи. Если какой-то…
Бэзил не дослушал. Распахнув дверь, он увидел на ступеньках Рипли Бакнера. У того за спиной был припаркован лиминговский лимузин: старый, высокий, подрагивающий на фоне полной луны.
Трам-та-ра-рам! В конце улицы загрохотал фирменный пикап магазина «Бартон Ли». Трам-та-рам! На тротуар спрыгнул водитель, установил железный противоугон, заспешил вдоль по улице, свернул не туда, возвратился и наконец приблизился к ним с длинной прямоугольной коробкой в руках.
– Подожди минуту! – неистово вскричал Бэзил. – Это разницы не сделает. Я сейчас. Будь другом, подожди минуту. – Он выскочил на крыльцо. – Эл, мне только что… мне только переодеться. Подождете, а?
В темноте мелькнула искра от сигареты – Эл повернулся к шоферу; автомобиль, уняв дрожь, вздохнул и затих, а небеса вдруг осветились звездами.
И снова ярмарка – совсем иная, нежели днем; так девушка при свете дня отличается от своего сияющего вечернего воплощения. Алебастр и картонки растворились, остались лишь образы дворцов и павильонов. Очерченные гирляндами огней, эти образы сулили кое-что притягательное и таинственное; их свойства передавались и посетителям, которые в одиночку и компаниями прохаживались по маленьким запутанным «бродвеям», рассекая полумрак своими бледными лицами.
Ребята поспешили к месту встречи; девушки поджидали в затемненном «Храме пшеницы». Их силуэты соединились в стайку, и у Бэзила возникло какое-то дурное предчувствие. Когда их знакомили, он с нарастающей тревогой переводил взгляд с одного лица на другое и понял ужасающую истину: младшая сестра на поверку оказалась сущей кикиморой – квадратная, растрепанная, с землистым лицом, наштукатуренным дешевой розовой пудрой, и с бесформенными губами, тщетно пытавшимися кокетничать.
Как из тумана, до него донесся голос девушки Рипли:
– Не знаю, я, наверно, с вами не пойду. У меня как бы свиданка назначена – я тут с одним парнем познакомилась.
Она егозила, вглядываясь в полутемную аллею, а Рипли, в расстройстве и смятении, пытался взять ее под руку.
– Погоди, – урезонивал он. – Я ведь первый тебе свидание назначил, разве нет?
– А вдруг бы ты не пришел, кто тебя знает, – капризно повторяла она.
Элвуд и обе сестры тоже принялись ее уговаривать.
– Может, я бы на колесо обозрения сходила, – нехотя уступила она, – а на «Старую мельницу» не успеть. Мой парень разозлится.
Самоуверенность Рипли не выдержала такого удара; у него отвисла челюсть, а пальцы отчаянно вцепились в девичий локоть. Бэзил, из последних сил соблюдая приличия, переводил укоризненный взгляд со своей девушки на остальную компанию. Только Элвуд был на коне.
– Айда на колесо обозрения, – скомандовал он. – Не стоять же здесь до утра.
У билетного киоска своенравная Олив помешкала, хмурясь и озираясь по сторонам, как будто еще сохраняла надежду на появление соперника Рипли. Но когда подвесные кабины остановились, она позволила себя уговорить, и три парочки, каждая со своими проблемами, неспешно поплыли вверх.
Путь кабины повторял воображаемую линию небесного купола, и Бэзил подумал, как хорошо было бы оказаться здесь в другой компании, а то и в одиночестве: снизу ярмарка подмигивала огоньками разнообразия, а темнота, что вечно подкарауливает у границы света и ставит заслон последним затухающим лучам дня, приобретала бархатистую мягкость. Но Бэзил не мог обижать тех, кто не был ему ровней. Минуту спустя он повернулся к сидевшей рядом девушке и для приличия осведомился:
– Вы откуда – из Сент-Пола или из Миннеаполиса?