Хьюберту исполнилось пятнадцать; парень он был довольно пустой, если не считать двух-трех преимуществ, которые достались ему с избытком. Впрочем, одно достоинство предполагает наличие других, и юные девы всегда откликались на малейшие его прихоти, мирясь с присущей ему ветреностью и даже не надеясь пробить броню врожденного равнодушия. Они не могли противиться его безудержному самомнению, ангельскому виду, за которым скрывался талант расчетливой изворотливости, и редкостному изяществу. Длинноногий, прекрасно сложенный, он обладал акробатической координацией движений, какая обычно бывает свойственна тем, у кого «центр тяжести ближе к земле». Он все время находился в движении, смотреть на него было сплошным удовольствием, и Эвелин Биби оказалась не единственной девушкой постарше, которая, разглядев его тайные задатки, долгое время к нему присматривалась, и отнюдь не из чистого любопытства.
Сейчас он стоял в дверях, придав своей круглой, наглой физиономии фальшиво-благоговейное выражение.
– Извините, – произнес он, – это Первая методистско-епископальная церковь? – (Тут все засмеялись, даже Бэзил.) – Я просто не знал. Думал, либо церковь не та, либо скамья занята.
Они снова рассмеялись, хотя и с некоторым смущением. Бэзил выждал, пока Хьюберт усаживался рядом с Эвелин Биби. Затем читка возобновилась, но слушатели как околдованные глазели на Хьюберта, который пытался балансировать на задних ножках стула. Под этот скрипучий аккомпанемент Бэзил вынужден был продолжать. В конце концов он отчаялся («Давай, что ли, тебя послушаем, Хьюб»), и общее внимание опять переключилось на пьесу.
Бэзил читал более часа. Когда он в конце концов закрыл тетрадь и смущенно поднял взгляд, на веранде раздались внезапные аплодисменты. Он тщательно следовал всем канонам, и результат, при всем своем гротеске, в самом деле получился увлекательным: пьеса состоялась. Потом он еще задержался, поболтал с мисс Халлибертон и отправился домой сквозь августовскую тьму, сияя от восторга и понемногу репетируя про себя.
В течение первой недели репетиции сводились к тому, что Бэзил метался от сцены в зрительный зал и обратно, крича: «Нет! Смотри, Конни, ты должна входить вот так!» А потом стало происходить непредвиденное. Как-то раз на репетицию заявилась миссис ван Шеллингер, которая, дождавшись окончания, провозгласила, что не позволит Глэдис играть в «пьесе про негодяев». У нее созрело предложение избавиться от криминального элемента – например, заменить двух комических мошенников «двумя забавными фермерами».
Бэзил выслушал это с ужасом. После ее ухода он заверил мисс Халлибертон, что менять ничего не будет. К счастью, вставную роль кухарки удалось вычеркнуть без особого ущерба, но отсутствие Глэдис сказалось в другом. Она, «самая благовоспитанная девочка в городе», была спокойной и покладистой; с ее уходом на репетициях начался форменный бедлам. Те, кому достались лишь скупые реплики («Пойду спрошу миссис ван Бейкер, сэр» в первом акте или «Нет, мэм» – во втором), пускались во все тяжкие от безделья. Так произошло и теперь:
– Прошу, уймите эту собаку или отведите ее домой!
Или:
– Где горничная? Не спи, Маргарет, умоляю!
Или:
– Что тут смешного? Чего вы ржете?
Все труднее и труднее становилось проявлять такт в отношении Хьюберта Блэра. Если не считать его нежелания учить роль, он был вполне удовлетворительным персонажем, но вне сцены с ним не было сладу. Он без конца разыгрывал собственные сценки перед Эвелин Биби: гонялся за ней по залу с видом пылкого влюбленного, бросал через плечо арахис с таким расчетом, чтобы орехи откуда ни возьмись летели на сцену. Когда кто-нибудь из постановщиков призывал его к порядку, он бормотал: «Да заткнись ты!» – причем так, чтобы Бэзил не слышал, но догадывался.
Зато Эвелин Биби оправдала все ожидания. На сцене она привлекала к себе всеобщее трепетное внимание, и Бэзил, отдавая ей должное, дописал ее роль. Он завидовал полусентиментальному удовольствию, которое Эвелин и Хьюберт получали от совместных сцен, и терзался смутной, обезличенной ревностью, когда эти двое после репетиций почти каждый раз вместе садились в автомобиль Хьюберта.
Так продолжалось две недели; а однажды Хьюберт, опоздав на час, кое-как отыграл первое действие и сообщил мисс Халлибертон, что идет домой.