Погруженный в мечты, Бэзил рассеянно умял с полдюжины галет и выпил бутылку молока, то есть подчистил все, что осталось от ночного набега на кладовую. Он смутно осознавал, что такие проступки теперь неприемлемы, но на него напал зверский голод. Из почтительности он пресекал свои мечтания, пока не наелся.
Осенний сумрак за окном рассекали фары пролетавших мимо автомобилей. В них мелькали знаменитые футболисты и прелестные дебютантки, загадочные авантюристки, короли шпионажа – богатые, беспечные, богемные персонажи, спешившие в Нью-Йорк, на волнующие встречи в модных танцевальных залах, в укромных кафе, в залитых осенней луной ресторанах на городских крышах. Он вздохнул – может быть, впоследствии ему удастся вкусить этой романтики. Стать неподражаемым острословом и блестящим собеседником, не растеряв при этом внутреннюю мощь, серьезность и сдержанность. Стать великодушным, открытым и самоотверженным, но при этом сохранить ореол таинственности, чувственности и горьковатой меланхолии. Стать одновременно светлой и темной личностью. Достичь гармонии, переплавить все эти качества в единое целое – да, тут было над чем потрудиться. Мысль о подобном совершенстве направила его жизненные помыслы в русло безоглядного честолюбия. Его душа устремилась в мегаполис вслед за летящими огнями; но вскоре он взял себя в руки, затушил сигарету о подоконник и при свете настольной лампы набросал план приближения к безупречной жизни.
Месяц спустя Джорджу Дорси выпала мучительная обязанность сопровождать свою мать в прогулке по школьной территории; найдя относительно уединенное место возле теннисных кортов, он с жаром убедил ее передохнуть на скамейке.
До сих пор он выдавил из себя лишь несколько хриплых реплик: «Тут спортзал…», «Это Чокнутый Конклин, учитель французского. Его все ненавидят…», «Пожалуйста, не говори мне „братишка“ – ребята услышат». Теперь его лицо приобрело сосредоточенное выражение, какое появляется у подростков в присутствии родителей. Дальше можно было не напрягаться. Он ждал вопросов.
– По поводу Дня благодарения, Джордж… Кто этот мальчик, которого ты собираешься пригласить к нам в дом?
– Его зовут Бэзил Ли.
– Расскажи подробнее.
– Рассказывать особенно нечего. Мальчик как мальчик, из шестого класса, шестнадцать лет или около того.
– Это приличный мальчик?
– Да. Он из города Сент-Пол, в Миннесоте. Я уже давно его пригласил.
Миссис Дорси отметила некоторую сдержанность в голосе сына:
– Хочешь сказать, ты теперь жалеешь? Он тебе разонравился?
– Да нет…
– Совсем не обязательно приглашать того, к кому ты плохо относишься. Можно просто сказать ему, что у твоей мамы изменились планы.
– Я хорошо к нему отношусь, – заверил Джордж и, помявшись, добавил: – Просто в последнее время он какой-то не такой.
– Как это понимать?
– Ну, странный какой-то.
– Объясни, Джордж. Я не хочу, чтобы ты приводил в дом странных личностей.
– Да он не то чтобы странный. Просто отзывает ребят в сторонку и ведет с ними беседы. А потом вроде как улыбается.
Миссис Дорси была заинтригована:
– Улыбается?
– Ага. Отводит их куда-нибудь за угол и нудит, пока его терпят, а потом улыбается, – губы его скривились в нелепой гримасе, – вот так.
– Нудит?
– Чтобы, дескать, не ругались, не курили, чтобы домой не забывали писать – всякое такое. Один парень поддался, а вообще его всерьез не воспринимают. Он вроде как занесся, потому что в футбол играет лучше всех.
– Хорошо, давай не будем его звать.
– Нет-нет! – всполошился Джордж. – Так нельзя. Я ведь его пригласил.
Разумеется, Бэзил ни сном ни духом не ведал об этом разговоре, и неделю спустя на Центральном вокзале Нью-Йорка шофер семейства Дорси принял у мальчиков их багаж. Над городом занимался розовато-серый восход; у прохожих маленькими воздушными шариками вырывалось заиндевелое дыхание. Со всех сторон подступали дома, множеством этажей устремленные ввысь; их основания трогал зимний цвет стариковской улыбки, стены расчерчивало по диагонали неяркое золото, а карнизы, проплывавшие на фоне бездвижного неба, обрамлял пурпур.