С момента прибытия Минни вопрос насчет Роды раздулся до гигантских размеров. Сначала Бэзил просто равнодушно относился к этой личности, хотя и немного стыдился ее кружевных нарядов, вызывавших ненужные мысли, но теперь, увидев, как бессовестно им помыкают, он ее возненавидел. Когда она жаловалась на головную боль, его воображение с готовностью рисовало затяжной, томительный недуг, от которого можно исцелиться лишь осенью, с началом занятий. Но восьми долларов недельного жалованья, которое положил ему двоюродный дед, хватило бы разве что на проезд до Нью-Хейвена, и Бэзил знал, что мать никуда его не отпустит, если он не удержится на этой работе.
Ни о чем не догадываясь, Минни Биббл была заинтригована тем обстоятельством, что он танцевал с ней всего раз или два за вечер, да и то странно мрачнел и замыкался в себе. На первых порах такое безразличие завораживало ее и, пожалуй, слегка огорчало. Но не по годам бурный темперамент отказывался долго мириться с таким пренебрежением, и Бэзил мучительно наблюдал, как у него один за другим появляются соперники. Временами он начинал думать, что Йель обходится слишком дорого.
Все надежды он возлагал на одно событие. Это была прощальная вечеринка в ее честь: Кампфы сняли Колледж-клуб и не включили Роду в число приглашенных. Учитывая расстановку сил и собственное настроение, Бэзил не возражал против скорого отъезда Минни, тем более что сердце ее, как он понимал, навеки сохранило его образ.
За три дня до вечеринки он вернулся с работы в шесть; у дома стоял автомобиль Кампфов, а Минни в одиночестве скучала на крыльце.
– Бэзил, мне надо было с тобой увидеться, – сказала она. – Ты от меня совсем отдалился.
Одурманенный ее появлением на столь знакомом крыльце, Бэзил потерял дар речи.
– У нас сегодня семейный ужин в городе, до него остался ровно час. Давай куда-нибудь уедем, хорошо? Я до смерти боялась, что твоя мама вернется домой и подумает, что я вконец обнаглела, если заявилась к тебе домой. – Она говорила шепотом, хотя поблизости никого не было. – Избавиться бы от старика-шофера. Он подслушивает.
– Подслушивает что? – спросил Бэзил в приливе ревности.
– Просто подслушивает.
– Сделаем так, – предложил Бэзил. – Пусть он довезет нас до дедушкиного дома, а там я возьму электромобиль.
Они заскользили по Крэст-авеню, и горячий ветер теребил каштановые локоны вокруг ее чела.
Подогнав машину, Бэзил ощутил себя на высоте положения. Для таких случаев он присмотрел особое местечко – оставшийся после земляных работ в Проспект-парке незаметный тупик под Крэст-авеню, открытый лишь отблескам заходящего солнца, которые отражались в окнах квартир на далекой набережной Миссисипи.
Лето клонилось к своему вечеру; оно уже свернуло за угол, а тот кусок, что еще не успел исчезнуть, нужно было использовать с толком.
Вдруг Минни зашептала у него в объятиях:
– Ты – первый, Бэзил… кроме тебя, никого.
– Но ты сама призналась, что любишь пофлиртовать.
– Знаю, но это уже в прошлом. Лет в тринадцать-четырнадцать мне нравилось, когда меня называли легкомысленной, потому как я не задумывалась, что обо мне скажут; но примерно год назад я начала понимать: в жизни есть вещи более важные, и, честное слово, Бэзил, я попыталась исправиться. Но боюсь, ангелом я никогда не стану.
Река текла тонким алым проблеском между общественными банями и паутиной шоссе на другом берегу. Снизу доносился грохот и свист далекой железной дороги; над теннисными кортами Проспект-парка плыл приглушенный детский гомон.
– Правда-правда, Бэзил, я совсем не такая, как обо мне думают, потому что в глубине души всерьез отношусь к своим словам, просто никто мне не верит. Ты знаешь, как мы с тобой похожи; для парня, наверное, это не так важно, но девушка должна сдерживать свои чувства, а мне это нелегко, потому что я ужасно эмоциональная.
– Неужели ты ни с кем не целовалась с тех пор, как вернулась домой из Сент-Пола?
– Ни с кем.
Бэзил понимал, что она лжет, причем довольно смело. За каждого из них говорило сердце, а орган этот, не предназначенный для точных формул, во все века был склонен к полуправдам и недомолвкам. Они собрали воедино все известные им клочки романтики, чтобы скроить друг для друга покров, теплый, как их детская страсть, и чудесный, как ощущение чуда.
Внезапно он отстранил ее от себя, разглядел и сдавленно застонал от восторга. Это тронутое солнечными лучами лицо дарило ему обещание – изгибом губ, курносой тенью на щеке, отблеском костра в ее взгляде, – обещание привести его в мир вечного счастья.