После долгого замешательства Энтони выдавил:
– Надеюсь, ты не позволила им себя убедить.
Она фыркнула:
– Нет, я только рассмеялась и поспешила сюда.
Ее ладонь нащупала дорогу к его руке; когда он сжал пальцы, ее взгляд, уже ясный, а не печальный, оказался совсем близко, на уровне его глаз. Через минуту он уже думал: «А ведь я начал грязную игру».
Он не сомневался, что начал ее сам.
– Ты такой чудесный! – сказала она.
– А ты – милое дитя.
– Больше всего на свете ненавижу ревность, – выпалила Джозефина, – а ее обрушивают на меня со всех сторон. И в первую очередь – родная сестра!
– Ну, не может быть, – запротестовал он.
– Ведь я не нарочно в тебя влюбилась. Я пыталась с этим бороться. Даже уходила из дому, когда ты должен был прийти.
Сила ее лжи порождалась искренностью и еще простой, непоколебимой уверенностью, что любой, кому она симпатизирует, должен непременно ответить ей любовью. Джозефина не стыдилась и не унывала. Ее мир населяли только двое: она и молодой человек, и мир этот надежно окружал ее с восьми лет. Она ничего не планировала; она просто давала себе свободу, а остальное довершала ее бьющая через край внутренняя жизнь. Ничего необычного; но мы в большинстве своем только тогда начинаем это понимать, когда молодость проходит и опыт придает нам бесполезного куража.
«Ты не могла в меня влюбиться», – хотел сказать Энтони, но не решился. Его одолевало намерение поцеловать ее снова, более нежно, лишь для того, чтобы объяснить ей неразумность такого поведения, но не успел он приступить к исполнению своего благодушного плана, как она снова оказалась у него в объятиях и принялась нашептывать какие-то слова, которые он волей-неволей принимал, поскольку они были закупорены в поцелуй. А потом он остался один и уехал.
Во что он впутался? Их слова бились и звенели у него в ушах, как внезапный жар, – завтра в четыре на этом углу.
«Боже милостивый! – с тревогой повторял он про себя. – Что за вздор: она со мной порвала. Девчонка рехнулась, она плохо кончит, если на ее пути встретится какой-нибудь негодяй. Так я и побежал к ней на свидание!»
Но ни за ужином, ни на вечерних танцах Энтони не сумел выбросить из головы это происшествие; он с сожалением обводил глазами бальный зал, будто надеялся кого-то высмотреть.
Через две недели, поджидая Мейрис Уэйли в убогой, безликой «гостиной» под лестницей, Энтони обшарил карманы в поисках завалявшейся почты. Три письма он тут же сунул обратно; четвертое, на всякий случай прислушавшись, торопливо распечатал и стал читать спиной к дверям. В общей сложности он получил три таких послания – по числу встреч с Джозефиной, – и нынешнее ничем не отличалось от прежних детских опытов. При всей зрелости эмоций, взяв в руки перо и бумагу, она увязала в сугробе своей беспомощности. Сплошные «мои чувства к тебе», «твои чувства ко мне», предложения, начинающиеся словами «Да, я знаю, что я сентиментальна» или, еще более нелепо, «Я всегда была какой-то влюбчивой, но ничего не могу поделать», и бесконечные цитаты из модных песен, способные, по-видимому, точнее выразить ее умонастроение, чем вымученные собственные словеса.
Но это письмо вызвало у Энтони беспокойство. Прочитав постскриптум, хладнокровно требовавший свидания в пять часов того же дня, он услышал на лестнице шаги Мейрис и сунул письмо в карман.
Напевая себе под нос, Мейрис расхаживала по комнате. Энтони закурил.
– Видела я тебя во вторник днем, – внезапно сказала Мейрис. – Ты, похоже, не скучал.
– Во вторник… – повторил Энтони, как будто припоминая. – Ах да. Встретил знакомую компанию, пошли потанцевать. Да, весело было.
– Когда я тебя заметила, ты был почти в одиночестве.
– Что за намеки?
Мейрис опять замурлыкала какой-то мотивчик.
– Нам пора. Еще успеем на дневной сеанс.
По дороге Энтони объяснил, как очутился рядом с младшей сестрой Конни; необходимость оправдываться его слегка раздосадовала. Выслушав, Мейрис резко сказала:
– Если тебя потянуло на свеженькое, зачем ты выбрал эту чертовку? У нее такая репутация, что миссис Макрэй даже не хотела в этом году приглашать ее в школу танцев – только ради Констанс пошла на уступку.
– Что в ней такого ужасного? – забеспокоился Энтони.
– Даже говорить неохота.
Во время дневного сеанса все его мысли были о предстоящем свидании. Хотя колкости Мейрис вызвали у него лишь опасную жалость к Джозефине, он тем не менее решил, что эта встреча будет последней. Ему и так было не по себе оттого, что их видели вместе, хотя он честно старался избегать огласки. Эта история грозила большими неприятностями как Джозефине, так и ему самому. Возмущение Мейрис его ничуть не тревожило: всю осень она неслась к нему по первому зову, но женитьба не входила в его планы, да и связывать себя прочными узами с кем бы то ни было ему не хотелось.