– Спасибо, что пришла, – с жалким видом произнес он.
Она не ответила. Ее лицо хранило серьезно-вежливое выражение.
– Я только лишь хочу… только один вопрос, – заговорил он. – Почему ты переменилась? Чем я вызвал в тебе такую внезапную перемену? Что на тебя так подействовало, какой мой поступок? Или всему виной те слова, которые я тогда произнес в вестибюле?
Не сводя с него глаз, она пыталась придумать какой-нибудь ответ, но все ее мысли были о том, насколько он подурнел и как бы ей себя не выдать. Едва ли имело смысл открывать ему голую правду: что в ее поступках не было злого умысла, просто красота просит – нет, скорее требует – проверки действием, что переполненная чаша эмоций расплескалась сама собой и лишь по случайности загубила не ее жизнь, а жизнь Энтони. Возможно, само сострадание готовилось проводить взглядом Энтони Харкера, уезжавшего на запад, но Джозефину, которая сквозь снегопад перебегала улицу к автомобилю Эда Бимента, провожала взглядом сама судьба.
С минуту Джозефина молчала, испытывая облегчение и благоговейный ужас. Энтони Харкер, двадцати двух лет, красавец, любимец женщин… а уж как ее любил… до такой степени, что вынужден был уехать. У нее создалось впечатление, будто это два разных человека.
Приняв ее молчание за подавленность, Эд Бимент сказал:
– Одно хорошо: это положило конец другим домыслам.
Она быстро повернулась к нему:
– Каким еще домыслам?
– Ну, ходили какие-то нелепые слухи.
– Какие именно? – допытывалась она.
– Да ничего особенного, – смешался он, – просто в августе кто-то пустил сплетню, будто вы с Тревисом де Коппетом поженились.
– Какая наглая ложь! – воскликнула Джозефина. – В жизни не слышала такого вранья. Это…
Она чуть не сболтнула, что они с Тревисом совершили авантюрную поездку за двадцать миль от города, в Новый Ульм, но не смогли найти священника, который согласился бы их обвенчать. Теперь это осталось далеко позади, в забытом детстве.
– Это наглая ложь! – повторила она. – Такие сплетни распускают завистливые девчонки.
– Не сомневаюсь, – поддакнул Эд. – Но если при мне об этом заикнется кто-нибудь из парней, пусть пеняет на себя. Да ладно, все равно никто не поверил.
Это были происки ревнивых уродин. Эд Бимент, чувствуя рядом с собой в полумраке ее тело и горящее огнем личико, убеждался: такая красота не способна ни на что плохое.
Тихое местечко
На протяжении той недели ей так и не удалось решить, кто же она – леденец или петарда; сквозь грезы, обещавшие, что на каникулах она будет сладко спать по утрам, тянулась кавалькада долгого, прерывистого рокота – трата, тра-та, та, – раз за разом попадавшего в ритм их движителю: «Я тебя люблю, я тебя люблю».
Вечером она написала:
Дорогой Ридж, при мысли, что в июне у меня не получится пойти с тобой на бал первокурсников, я готова лечь и умереть, но моя мама живет устарелыми понятиями: она считает, что шестнадцатилетним девушкам рано ходить на балы; мама Лиль Хаммель считает точно так же. Когда я представляю, как ты в танце обнимаешь и, по своей привычке, очаровываешь какую-нибудь другую девушку, мне хочется упасть на пол и завизжать. Я знаю, о чем говорю: стоило мне уехать из Хот-Спрингс на пасхальные каникулы, как тебя подцепила одна девчонка из моей школы. Короче говоря, если этим летом на сборище у Эда Бимента ты начнешь с кем-нибудь любезничать, я перережу горло этой вертихвостке или себе или совершу какое-нибудь безрассудство. Наверное, моя смерть никого не опечалит. Ха-ха…
Лето, лето, лето – щадящее материковое солнце и ласковый дождь. Лейк-Форест: тысяча волшебных террас, клубные помосты для танцев на открытом воздухе и повсюду мальчики – кентавры на новеньких автомобилях. Мать Джозефины проделала путь с запада на восток, чтобы встретить дочку с поезда, и, когда они вместе вышли из здания Центрального вокзала, симфония блестящих перспектив зазвучала так громко, что Джозефина поморщилась и скривилась, будто ей в лицо ударило слепящее солнце.
– У нас есть превосходные планы, – заявила ее мать.
– Правда? Какие, мама?
– Нечто совершенно новое. Расскажу, когда приедем в гостиницу.
Здесь что-то было не так; на душе у Джозефины заскребли кошки.
– Что ты придумала? Мы не поедем в Лейк-Форест?
– У нас на примете есть местечко получше. – Голос матери звучал так оживленно, что это настораживало. – Но подробности приберегу на потом.