Иван принял душ, почистил зубы, расчесал волосы и признался себе, что он сомневающийся. Признание прошло безболезненно: только сердце несколько раз подпрыгнуло в груди и появилось притупленное чувство тревоги. «Какая ирония судьбы. – Думал Иван. – Обычно сомневающимися становятся те, кто больше всех отдавал себя спорам и длинным рассуждениям о правде. – Иван помнил уроки, посвященные истории правды и тот раздел, в котором уделялось внимание инакомыслящим, сомневающимся. – Для меня никогда не стояло такого вопроса, но, проснувшись, я не могу думать о правде так, как я думал раньше. Все изменилось в одночасье. Никогда не предугадаешь, что тебя ждет. – Сказал он своему отражению в зеркале и постарался выдавить из себя улыбку».
Селение А. отличалось от других селений и городов еще и тем, что у его жителей отсутствовало понимание вины. Они, конечно, знали это слово и догадывались о том, что оно обозначает, но никто никогда не мог сказать, что он почувствовал вину. Местные мудрецы и ученые люди делали заключения, что в их понимании отсутствует определение вины, потому что они всегда говорили исключительную правду и не знали ничего помимо правды, то есть они не знали прародителя вины – умышленную ложь или подавленную сознанием правду. В селении А. часто говорили: «Не познавай лжи, не познаешь и вины»; среди прочего, местные жители, оставаясь с собой наедине, обретали покой и смирение и в тех случаях, когда в их жизни случалось нечто плохое, преступное и из ряда вон выходящее. Отсутствие вины заменял им здравый рассудок и вера в правду. Они говорили себе примерно следующее: «Для чего мне беспокоиться и тревожиться о том, что уже свершилось, если правда в любом случае будет выявлена? Зачем мне чувствовать то, что не принесет мне никакой пользы: ведь в чувстве вины нет никакой правды». Именно такими словами подбадривал себя Иван, когда вышел из своей скромной квартиры на улицу. Наступил выходной день, и можно было бы на законных основаниях остаться дома и подумать о многом: например, о том, во что превратилась для Ивана новая правда, как ему жить с ней дальше и что ему теперь делать. Остаться дома было бы целесообразнее и практичнее, чем выходить к людям: среди людей невозможно удержать правду, а среди четырех стен, капающего крана и тиканья часов отсутствует внешний раздражитель. Иван осознавал, что выходя на улицу тем днем ранней весны, он обрекал себя на изгнание; его выход приравнивался к тому, что он сам себе вынес приговор до того, как о наказании сообщит ему судья. Он думал о том, что можно было бы оставаться дома как можно дольше и постараться за это время побороть появившееся сомнение в том, что единственная правда, которая было ему знакома, может являться неправдой, то есть ложью. Но что-то внутри подсказывало Ивану, что ничто не сможет переубедить его, поскольку его сомнение было прозрением, яркой и огненной вспышкой на темном небосводе, которая осветила собой все то, что оставалось невидимым до этого мгновения. Иван быстрыми шагами семенил по тротуару и с волнением пытался пробудить то сильнейшее чувство, обуявшее его сегодняшним утром; но все было тщетно. Тревожное состояние и смятение души не позволяло ему воскресить то озарение и то чувство совершенной понятности жизни и понятности величия правды, которыми Иван был переисполнен еще несколько часов назад. То чувство было ни с чем несравнимо; и то чувство породило глубочайшее желание познания. Отныне познание новой правды, познание всего того необъяснимого, что Иван косвенно узрел в те мгновения, когда осветилась тьма, стало для него смыслом жизни, которого раньше у него не было, и о котором ранее он не задумывался. В селение А. рассуждать о смысле жизни считалось дурным тоном; тот, кто ищет смысл жизни – человек праздный и витающий в облаках, человек, у которого нет реального понимания жизни и трезвого на нее взгляда. Рассуждение о смысле бытия было сравнимо с детскими рассуждениями о том, сколько песчинок может уместиться на берегу моря или о том, сколько весит пятая часть жирафа, если десять чаек улетели под землей на Эверест, а в это время слон сорвал хоботом банан. Именно такими издевательскими аналогиями оперировали моралисты и учителя нравственности селения А., когда видели (преимущественно в подростках) желание познать смысл всего сущего и смысл своего существования. Короче говоря, вопрос о смысле жизни в селении был вопросом давно решенным. Немногим хватало смелости задать себе этот вопрос впервые или вновь, поскольку рассуждение о смысле жизни неизменно приводило к новому взгляду на понятие правды; верно и обратное утверждение: новая правда приводила к обретению смысла жизни, и смысла в глубокой тяге к познанию.