В итоге, после часа разговора, который Жан вел без особого энтузиазма и часто изображал такой взгляд и выражение лица, которое заведомо оправдывало рассуждения Светы, но в то же время не могло ее обидеть, однако подтверждало его первенство и превосходство. Последнее было пороком Жана, о котором он знал совершенно, но ничего с собой поделать не мог: если он начинал с кем-то говорить о чем-то, как он выражался «…не банальном и чуточку интересном», то его внутренние механизмы и процессы были направлены исключительно на то, чтобы интеллектуально деклассировать оппонента. Для чего ему это было нужно, он ответить себе не мог; не мог он и осознать, почему после страстных споров и дебатов, за которыми наблюдало множество людей, он испытывал внутреннее раскаяние за свое пижонство и фанфаронство. Так, и разговор между Светой и Жаном закончился тем, что тот, чувствуя легкую раздраженность, сказал: «Света, не женское дело рассуждать о подобных вещах. Мне совсем не понятно, зачем ты сегодня завела этот разговор, но одно мне видится очень ясным, что разговор оказался бессмысленным. Твои глаза намного выразительнее твоих речей», на что Света немного подумав, ответила (но без особой страсти) о том, что и женщине в современном мире необходимо уметь рассуждать о подобных вещах.
– Дорогая, – смягчился Жан, – женщине достаточно быть красивой и плодоносной, как раскидистой яблоне, тогда будет хорошо.
– Неужели? – Возмутилась Света. – Звучит довольно обидно.
– Ладно, ладно. – Успокоил ее Жан. – Будь плодоносной, но и той, которая может отличить Шопена от Шопенгауэра.
– Ты издеваешься надо мной!
– Отнюдь нет. Я просто хочу тебе сказать, что ты и так хороша собой; хороша без всяких иных знаний. Женщине они не нужны, во всяком случае, такой женщине, как ты. И прежде чем ты вновь возмутишься, – перебил Свету Жан, заметив, как из ее нутра начинает вырываться недовольство, – я хочу сказать, что тебе, в отличие от многих других людей, не нужно скрывать свои слабости за ширмой интеллектуальной любознательности.
– Это ты сейчас отсылку на себя сделал? – Язвительно спросила Света.
– Кстати, – Жан задумался, – да, я именно тот человек, который свои недостатки желает скрыть за умственным превосходством. Здесь мне нечего скрывать, но ты должна понимать, что это не твоя проблема, а моя.
«Это твоя проблема и твой недостаток, но он не мешает тебе относиться ко мне пренебрежительно и без любви» – Подумала с горечью Света, но промолчала.
– Твои проблемы – это мои проблемы. Разве не так? – Спросила она.
– Ты прекрасно знаешь, что это не так. Не строй иллюзии. Все намного проще.
– Ты бываешь жестоким.
– Жаль, что в нашем обществе здравый смысл почитают за жестокость.
– Между прочим, – Света постаралась придать своему лицу игривое и легкое выражение, – мог бы и подыграть. Из тебя порой получается неплохой артист.
– Это не в моей компетенции; я больше люблю оставаться самим собой. Всякая чужая роль намеревается превратиться в маску, этого я боюсь: жить с маской на лице. Но, к слову, – после короткой паузы добавил он, – я и есть тот, у кого на лице маска, но который почитает эту маску за самого себя.
– О чем ты говоришь? – Спросила Света. – Ты и есть ты, Жан, которого я люблю. Ты снова все усложняешь.
Любопытность происходящей беседы состояла в том, что она, как уже было отмечено, проходила в одном из многочисленных, темных баров города Р.. Жан и Света сидели в самом дальнем углу темного заведения и находились вроде бы со всеми посетителями, но ото всех отдельно, в своем собственном мирке. Даже музыка, которая становилась все громче вместе с общим шумом посетителей, не беспокоила Свету и Жана, поэтому они могли вести диалог, почти шепотом и не повышая голоса. В общем, та атмосфера, царившая между ними, являлась располагающей и приятной – атмосфера, которая предполагает возможность душевного родства между людьми. Света по-настоящему ценила эти моменты; да и Жан любил такие беспечные дни, но почему-то часто случалось так, что он намеренно отказывался проводить время со Светой, ссылаясь на различные дела и занятость. На самом деле после подобных отказов, Жан оставался с собой наедине в четырех стенах или искал развлечения с другими девушками, которых к его двадцати трем – двадцати четырем годам стало гораздо больше, чем их было в лет девятнадцать – двадцать. Он не знал, догадывалась ли Света о его неверности, но Жан не придавал этому серьезного значения, говоря себе в оправдание, что верность не из его лучших качеств. Отношения между ними складывались странным образом, и сложились они так исключительно из-за особых взглядов Жана. Формально они являлись никем друг для друга: то есть ни Жан, ни Света на уровне взаимоотношений не распределили роли любящего парня и любящей девушки или гражданской пары, тем самым (по настоянию Жана) не связали себя обязательствами. «Если то, что между нами происходит действительно нечто стоящее, то все должно происходить естественно; те ограничения и формальные определения ролей мне противны, словно люди не могут быть свободными и честными одновременно». Света с трудом понимала, как он видит их отношения. Сначала она глубоко возмущалась, интерпретируя, сказанное Жаном в том смысле, что он хочет свободных отношений и не хочет быть связанным обязательствами перед ней; именно это, еще до того, как она успела высказаться Жану, Свету глубоко оскорбило. Но, когда она в красках и не без эмоций рассказала обо всех своих мыслях Жану, то он совсем не удивился и сказал, что предвидел подобную реакцию. «Света, – сказал он тогда, аккуратно, обняв ее за талию, – если то, что между нам происходит, зовется любовью, то никакие обязательства нам не нужны, и любая клятва будет излишней. Если это любовь, то все будет настолько естественно, что ненужно будет слов». Она с большим сомнением поверила Жану, что ей не помешало полюбить, а он искренне уверовал в свои слова, но полюбить так и не смог. Им, по всей логике вещей, давно пора было бы расстаться, но их сдерживала привычка – глубокая, крепко осевшая в мозгу и теле привычка. Это привычка заключалась в таких вот ночных посиделках в баре и непринужденных, но и порой серьезных разговорах; привычка в физической близости и иногда (что бывало редко) в близости духовной. Духовная близость между Жаном и Светой странным образом никогда не достигалась в те моменты, когда вокруг них царил приглушенный свет, и пространство заполняли томные вздохи или же, когда, чувствуя обнаженные тела друг друга, они безразлично смотрели в белый потолок. Близость более высокая, чем близость плотская, наступала между ними тогда и только тогда, когда Жан впадал в меланхоличное настроение и начинал искренне изливать перед Светой то, что накопилось у него на душе. У Жана не было человека, кроме Светы, кому бы он мог доверить свои переживания сердца. Света привыкла к тому, что порой Жан начинал перед ней исповедоваться, но его исповедь всегда была особого рода: в ней не было ничего, что бы соприкасалось с его реальной жизнью. Его долгие монологи были переполнены абстракциями, которые Жан (в отличие от большинства людей) переживал, как нечто реальное и существующее именно в его жизни. Света не решалась говорить ему то, что она об этом думает по-настоящему, не скрывая и не обманывая, потому что боялась ссор и упреков. Но, она хотела ему несколько раз сказать о том, что он имеет право думать об отдаленных и иллюзорных вещах, чувствовать тоску и страдание только потому, что он – это баловень судьбы. У Жана было все, что может желать мужчина в его возрасте: обеспеченных родителей, высокооплачиваемую и не особо пыльную работу и множество полезных связей и знакомств, цепкий ум и природную обаятельность. Жан никогда не испытывал нужды и не понимал, что такое нищета; он никогда не видел, как живут бедные и как впахивают на заводах рабочие, и как пытаются заработать на жизнь семьи отцы семейства калымом и ночными подработками; никогда он не видел морального падения в низших слоях общества: не видел он ни алкоголизма, ни наркомании, ни абсолютного отсутствия ценностей и социальной беспечности. Все это видела Света, но держала свой жизненный опыт при себе. Она всегда внимательно слушала Жана, и признавалась себе, что порой слушать его было очень приятно и увлекательно «…будто этот человек понимает то, что ускользает ото всех», но до того момента, пока она не видела в том, что он говорит реальной проблемы, оказывающей влияние на его жизнь. Никогда Света с ним не спорила по поводу его исповедей и откровений, но ей так и хотелось выпалить ему в лицо: «Иди и поработай на заводе, потаскай мешки, поспи по четыре часа в день. Попробуй считать копейки и покушай неделю подряд рожки с маслом. Попробуй познать, что такое нужда, тогда-то мы и поговорим о твоих существующих проблемах». Но Света всегда молчала; молчала она и в тот вечер, когда они устроились в углу шумного бара города Р..