Судья сел на свое место. Он был одет в старые, пожелтевшие лохмотья, которые были похожи на накидку, плотно закрывавшая его молодое, мускулистое тело и в длину достигавшая гранитного пола. Никто никогда не видел судью в другой одежде; он был консервативен в своем выборе, и, в общем, нигде кроме суда никто его не встречал, что, быть может, и было еще одной причиной, почему люди так хотели попасть к нему на процесс. Внешность судьи, по рассказам очевидцев, кому выпадала удача видеть его, говорили, что они не могли оторвать взгляда от этих добрых, честных и сострадающих глаз, которые проникали в самую душу, пробуждая в ней нечто такое, чего они ранее, если и испытывали, то очень отдалено и не так явно, как в те прекрасные мгновения. Люди говорили, что ничего кроме проникновенного взгляда в судье они не могли запомнить, даже если намерено старались запечатлеть в памяти черты его лица. В течение процесса, будь то обвиняемый, или свидетели как с одной, так и с другой стороны, (потерпевшие никогда не привлекались для судопроизводства, что последних очень расстраивало) они чувствовали покорность этому взгляду, чувствовали невольный трепет и глубокое смирение, от чего вели себя на процессе тихо и благоговейно ждали, когда трое других – судья, обвинитель и защитник, решат их дальнейшую участь и вынесут окончательный вердикт. В истории судопроизводства еще не было прецедентов, когда кто-то начинал буйствовать, выражая несогласие с принятым решением; каждый относился к окончательному заключению как к должному и неизбежному обстоятельству, возникшему в его судьбе. После процесса были нередки случаи, когда взгляд судьи приходил увидевшим его во снах, чудился в глазах прохожих, а некоторые, смотря на себя в зеркало, замечали в знакомом отражении размытый и сочувствующий образ.
– А сейчас, по обычаю, слово предоставляется обвинителю, и прежде чем он начнет свою речь, хочу сказать, что в нашем процессе главное не победа, а достижение справедливости, поэтому пусть каждый спросит себя, верит ли он в виновность или невиновность обвиняемого, то есть божью тварь – комара. Ответив на этот вопрос, вы начнете с того, что достигнете справедливости в своей душе.
Обвинитель, отложив в сторону бумаги, которые он уже в течение пяти – семи минут с интересом разбирал, с трудом встал, застегнул на все пуговицы свой темно-зеленый пиджак, отдернул его одни резким движением, провел ладонью по густым усищам, которые гротескно выделялись на его и без того большом лице, вышел в центр своей ступени, встав боком к судье и боком к обвиняемому.
– Самое важное, что необходимо доказать в данном процессе – это элемент умысла. Мог ли комар, который по своей природе существо неразумное, то есть обделенное разумом, умышленно совершить нападение и убийство в отношении человека П.? В чем кроется мотив его действия? Где хранится та искорка, побудившая его совершать убийство? – Сказал обвинители и строго посмотрел на комара.
Комар был помещен в небольшую круглую банку, которую поставили на край высшей ступени, чтобы он мог наблюдать за всем ходом процесса, что было курьезно, ведь комар ничего не понимает о том, что происходит, но судья перед процессом настоял на этом решении, потому что в противном случае, его размышления на счет справедливости и на счет наличия божественного начала у всякого существа на земле, были бы поставлены под сомнения, и само решение о начале производства в отношении комара были бы ничем иным как фикцией и отрицанием самой справедливости. Комар до этого спокойно сидящий на дне банке, после слов обвинителя, взлетел и начал хаотично летать по ограниченному пространству, издавая ужасно пронзительный писк, похожий на неудачно взятую ноту на расстроенной скрипке.
– Я прошу комара успокоиться. – Мягко сказал судья и легким кивком позволил обвинителю продолжить свою речь.
– Для начала я повторю и воссоздам весь ход событий того дня, когда был убит П., чтобы у присутствующих сложилось одинаковое представление о преступлении. – Продолжил обвинитель.