– Возражаю! – Крикнул обвинитель. – На данном процессе мы рассматриваем не вину комара в том, что он хотел укусить покойного П., а в том, что он хотел его намеренно убить, что считаю очень важным. Нас всех кусали комары, но ведь каждого мы не судили за то, что они нас кусали, верно? Мы рассматриваем конкретное понятие – убийство. Инстинктивное желание комара укусить человека, чтобы напитаться кровью, – это данность, обусловленное его природой, но, разве не может комар инстинктивно желать убить человека? – Спросил обвинитель своего образного оппонента, который предположительно стоял напротив него. – Укус, как вы уже было замечено защитой, есть действие инстинктивное, но я полагаю, что укус мог быть еще намеренным и умышленным, но данный умысел – не умысел одного, а умысел всего рода.
От возмущения защитник вскочил на тонкие ноги. Он хотел произвести впечатление крайнего возмущения, но утонул по колено в перине. Защитник рычащим, отчеканивавший каждое слово голосом, крикнул, что умысел, относящийся ко всему роду, доказать невозможно, и, что любая попытка не будет увенчана успехом. Обвинитель с улыбкой принял выпад защитника и ответил, что в данном деле прямое и всеобъемлющее доказательство не так важно, как достижение справедливости, а справедливость может быть достигнута только при условии многогранного подхода к делу, и продолжил свою речь:
– Кто появился раньше человек или комар, то есть – кто больше существует на земле? Думаю, что вопрос труден, и на него ответить, скорее всего, невозможно, хотя антропологи, этнологи или биологи могли бы ответить на этот вопрос более рационально и системно, нежели чем мы. Зададим в таком случае себе другой вопрос: «Кто сильнее: комар или человек?». Конечно, человек намного сильнее комара. Мы столкнулись с тем, что называется неравенство, которое предложил нам мир. Человек во всех смыслах лучше комара, и человека это устраивает. На протяжении множества веков, человек убивал комаров огромным количеством и был безнаказан, потому что мир предполагает подобное неравенство. Разве будет человек судить самого себя за то, что не затрагивает его самого как отдельный род? А почему никто не подумал о том, что комар не согласен с таким порядком вещей. Тот, кто ущемлен в своих правах рано или поздно начинает бунтовать, и пытается достичь справедливости. Слабое всегда подчинено сильному, но слабое сегодня, может стать сильным завтра и свергнуть того, кто завтра окажется слабым; сильное возвышается над слабым, но слабому остается лишь выражать свое несогласие и бунтовать против такого положения вещей. Несколько часов назад случилось, казалось бы, невозможное – комар убил человека. Был ли умысел у комара? Я считаю, что умысел был, но повторюсь – умысел не частный, а общий – всего рода. На протяжении огромного отрезка времени комары терпели бесчинство, убийства и издевательства со стороны человека? Сколько было комаров, которые хотели бы отомстить? С течением времени, от одного комара к другому передавался инстинкт мести, инстинкт восстановление справедливости, который стал смыслом и сутью комариного рода. Поэтому я говорю, что умысел был. Умысел не одного, а множества, следовательно, наш обвиняемый виновен по той причине, что он является частью нашего мира. Да, вы заметите, что он не виноват в том, что он стал комаром, ведь он не выбирал себе такой участи быть подвластным своим инстинктам, но как он мог что-либо изменить в последующем, не обладая сознанием и разумом? Человек, которого мы поставили выше комара, может изменить свою участь; он обладает сознанием, и тягу к своим инстинктивным, природным желаниям, к коим среди прочих относится желание убивать себе подобных, человек подавляет лишь разумом. Поэтому существование комара обусловлено лишь существованием и ничем больше. Поэтому, говоря: «данность», мы вкладываем в него термин «умысел». Поэтому комар виновен.
Защитник был недоволен заявлением обвинителя; он начал прыгать от нетерпения и недовольства, что было смешным, поскольку он только глубже увязал в перине, как в болоте, и разноцветных подушках, которые наваливались на него сверху и сбоку, не давая обрести какую-либо точку опоры. Комар, который после замечания судья притих, снова начал судорожно и сильнее прежнего метаться по банке и издавать пронзительный писк. Обвинитель был доволен своей речью, он улыбался и поглаживал пышные усы, и, даже осмелился достать трубку и прикурить, хотя редко позволял себе подобную вольность и распущенность в зале суда. Оба участника со стороны защиты смотрелись удручающе и в сумме своих движений создавали нечто непоследовательное и похожее на совместное помешательство. Сладко пыхтя трубкой, обвинитель с наслаждением наблюдал, как защитник бесится, не в силах держать себя в руках и соблюдать спокойствие, которое было необходимо в суде, и, как комар под стать своему визави совершает причудливые амплитуды в банке, иногда ударяясь о стекло. Чтобы не упускать такой удачный момент, он решил завершить начатое, утвердить свое положение и сказанные им ранее слова показанием жены П., как единственной свидетельницей по этому делу. Жена П. умилялась от сладострастия и наслаждения, которое она испытывала, находясь в мягком и удобном кресле; ее лицо разбивалась судорогой и странной мимикой от переизбытка чувств, что могло показаться противоестественным и навязанным ей чем-то извне – чем-то иным, но никак не ощущением удобства кресла. Она не позволяла себе заснуть, потому что не хотела перестать ощущать, как по ее телу распространяется тепло и наслаждение. Находясь в полудреме, с полузакрытыми глазами, Жена П. тихонько стонала, и, когда ее потряс за плечо обвинитель, она замолкла и взглянула не него мутными глазами. Он сказал ей, что нужно дать показания, на что она утвердительно кивнула, и хриплым голосом спросила можно ли ей остаться в кресле. Обвинитель недовольно дал свое согласие, вытряс из трубки не до конца прогоревший табак в пепельницу и громким басом сообщил, что слово предоставляется свидетелю со стороны обвинения.