Целый месяц Волков боялся, что подобный припадок вновь может с ним повториться и что случиться это может в любой момент и на этот раз уже при свидетелях, но ничего такого больше не происходило. Пока. Дмитрий тешил себя надеждой, что и не произойдёт. До сегодняшнего дня…
А что если бы Жаров увидел? Что бы он тогда сделал? Волков догадывался, что другие "призраки" в тайне завидуют его статусу в компании и побаиваются его, но самое главное он знал, что все они при этом люто его ненавидят. Если бы у этих людей появился бы шанс избавиться от него, майора Волкова, они не преминули бы этим шансом воспользоваться. Он знал, на что способны все эти люди, потому что был одним из них. Сейчас руководство компании восхищалось им, завтра оно могло объявить его врагом Системы. А закончить свой век в тюрьме или пыточной камере майор вовсе не хотел. Ведь он был отлично осведомлён, что собой представляла и тюрьма, и пытка. Стольких людей он засадил туда самостоятельно… И это было в худшем случае развития событий, грозящих Волкову после его увольнения. Точнее одним из худших. Так получалось, что лучшего развития событий Волков для себя не видел в принципе.
Пока он рассуждал обо всём этом, перепалка между новобранцами начинала перерастать в настоящую драку. Жертвой этой драки, разумеется, стал курсант по фамилии Светлаков. Другого, судя по выкрикам новобранцев, звали Касьяном.
Солдаты окружили дерущихся, подначивая одного и надсмехаясь над другим. Очень скоро тот, кого звали Касьяном, повалил Светлакова на пол и принялся наносить ему удары ногой в живот. Бил он его с остервенением и какой-то нечеловеческой злобой, паскудно ухмыляясь и рыча как какой-нибудь дикий зверь. Лежащему на полу солдату оставалось лишь укрываться от ударов. Он скрючился всем своим телом, как дождевой червяк, которого кинули в лужу, и завертелся, пытаясь защитить свою голову руками. Толпа ликовала. Новобранцы с гиком и свистом поддерживали нападающего:
– Бей его!
– Так ему, вмажь!
– Пусть валит отсюда!
– Соплякам тут не место!
– В лицо ему вдарь! В лицо!
Светлаков стоически сносил болезненные удары, вероятно, дожидаясь старшину, который что-то не торопился возвращаться к своему отряду.
Крики курсантов смешались в какой-то неистовый рёв, в котором было слышно нечто дикое и животное. Они получали наслаждение от этой потасовки. Волков читал это по их лицам.
Дерущихся никто не разнимал и не пытался остановить. Здесь это было непринято. Некоторые инструктора, конечно, не одобряли подобных стычек, но таких были единицы. Задача у компании была одна – оставить самых сильных и способных. Слабых и дохляков пытались отсеять любыми способами. И потасовка среди самих новобранцев был одним из таковых. Если солдат не может постоять за самого себя, какой из него выйдет в будущем боец? Дохляков гнобили и инструктора, и отряд, в котором дохляк находился. Таков был жестокий и нечеловеческий отбор в компании.
Поскольку всё внимание курсантов было приковано к драке, Волков тихо и незаметно смог проникнуть в тренировочный зал. Некоторое время он стоял за спинами солдат и наблюдал, как и все они, за жестокой расправой. Лицо его при этом абсолютно ничего не выражало. Он смотрел на избитого валяющегося на полу курсанта и не испытывал к нему ни жалости, ни сострадания. В его голове даже не возникало мысли о том, чтобы попытаться остановить драку между курсантами и помочь вконец замученному солдату. В Светлакове Волков видел, как и все остальные, лишь жалкого неудачника и дохляка. Однако какое-то странное предчувствие того, что где-то он уже встречал подобную сцену, невыносимо сверлило ему мозг. С одной стороны, он понимал, что вмешиваться в потасовку между курсантами глупо, ведь что о нём подумают, когда увидят, как сам майор Волков заступается за какого-то слабака и труса. С другой стороны, он почему-то начал испытывать невообразимый стыд и самоосуждение за то, что не в силах вмешаться и остановить эту потасовку. А, собственно, почему он не мог её прекратить? Ему не представлялось особого труда остановить всё это, но он почему-то медлил, не решался сделать первый шаг. Он смотрел на то, как избивали слабого и пытался уверить себя в том, что так и должно быть, что таков закон компании – отбор сильнейшего. Но внутренний голос сопротивлялся, разум сопротивлялся, всё его существо сопротивлялось тому, что видели его глаза. Майор снова вгляделся в лица, окружающих. Они были красные, злые, нечеловеческие. На них как будто надели жуткие театральные маски и заставили кричать, вопить и орать.