– Что ты, Гриша. Да ты, пожалуй, пока из всех моих учеников оказался самым талантливым и усердным, – возразил ему Павел Павлович. – Пожалуй, я был не прав, когда отговаривал тебя от научной деятельности. Видишь ли, я уже тогда предвидел, к чему мы все так стремительно движемся. И вот, пришли. Прогноз мой сбылся. А прошло всего ничего. Каких-то пятнадцать-двадцать лет. Теперь неизвестно, сколько на мели стоять будем. Вся надежда теперь на вас, ребята, – он тепло посмотрел на своих студентов. – Вся надежда теперь на наше поколение. И я был сущим дураком, когда пытался это поколение остановить и отговорить. Я боялся, что вы не справитесь, что будете неблагодарны мне за то, что я вырастил вас себе на замену. Ведь сейчас наука нынче не в цене, да и какое удовольствие можно получать от неё, когда живёшь в бедности? Однако я уверен, что талантливые и образованные люди всегда будут нужны. Очень скоро про учёных вспомнят. Главное нам не забывать о нашем с вами предназначении, – он перевёл свой взгляд на Маякова. – Ну, а ты? Жалеешь теперь о том, что пошёл в науку?
– Нет, Павел Павлович. Не жалею, – без раздумья ответил Маяков. - Я всю свою жизнь занимался любимым делом. Почему я должен теперь об этом жалеть?
– Всю свою жизнь, – эхом отозвался Павел Павлович, затем добавил. – Ничего вы ещё не пожили, ребята. Поэтому, мой вам совет, допивайте быстрее свой чай и уходите. Не нужно портить себе репутацию. У вас ещё всё впереди. Время ещё не пришло. Люди пока глубоко спят, погружённые в свои фантазии о зажиточной жизни. Но я думаю, что в скорости они должны проснуться и вам нужно быть вместе с ними, – Павел Павлович стал тяжело подниматься с кресла.
– Профессор, – сделал к нему шаг Маяков. – Я не могу позволить им так с вами поступить. Вы человек, который открыл мне дверь в науку. Если бы не вы, меня бы сейчас здесь не было.
– Дверь в науку ты открыл себе сам, – улыбнулся Павел Павлович. – Я лишь показал тебе нужную, Гриша. Всё остальное теперь зависит от тебя самого. На твоём месте я бы не тратил на меня своё время. У тебя к тому же докторская вот-вот на носу.
– Опять вы за своё, Павел Павлович! – с укором ответил Маяков. - Да что мне докторская, если я близких людей защитить не могу!
– Привыкните, – вздохнул профессор. – Все мы привыкаем потихоньку. Люди хорошо адаптируются. Это ещё ничего. Могло ведь быть и хуже.
– Что может быть хуже? – шепнул Алексей, допивая свой чай.
– Война, голод, болезни, – ответил на его вопрос профессор.
– Войны продолжаются и по сей день, Павел Павлович, – произнёс Маяков. – И болезни всегда будут, и голод. Но когда у человека отнимают его свободу, когда каждодневно контролируют его и управляют им ради собственной прихоти, нет, ничего хуже этого быть уже не может, а даже если и может, так что же теперь терпеть всё это и ждать, когда совсем плохо станет? В чём же тогда смысл жизни, когда реализуют себя в ней только единицы, а остальные довольствуются малым, когда полноценная жизнь существует только для избранных, а для большинства она всего лишь шанс прожить её хоть в каких-то стеснённых обстоятельствах. Разве это естественно? Разве для этого мы здесь? Чтобы одним обеспечивать приятное во всех смыслах проживание, в то время как другим разрешено лишь довольствоваться мечтами о другой, счастливой стороне жизни? И к этому, вы считаете, люди должны привыкать? В таком случае, позвольте напомнить вам, профессор, о содержании прочитанных вами в университете лекций о разрушительной деятельности Системы. Вы говорили, что в обществе развилось явление нездоровой избранности, избранности, которой по факту в мире быть не должно. Люди придумали избранность для того, чтобы покрывать собственные злодеяния, чтобы жить за счёт других, чтобы творить всё, что им заблагорассудится. Для них избранность стала средством оправдания своих безнравственных, аморальных, бесстыдных поступков! Вы утверждали, что именно Система эту нездоровую избранность порождает, что появляется группа лиц, которая наделяет себя этим понятием и которая наживается на людях обыкновенных, по её мнению, никчёмных. И пока группа этих лиц существует всё общество обречено на абсолютное безнравственное существование! – Маяков остановился, переводя дыхание. – Вы не можете отречься от своих же слов, профессор. Это неправильно. Мы должны ратовать за свои права, должны выступать против посягательств на нашу с вами Свободу. Как мы будем бороться дальше, если при первой же угрозе будем пасовать?
Неожиданно в дверь позвонили. Во всей комнате повисло гнетущее молчание. Всем присутствующим в гостиной Павла Павловича отчаянно захотелось поверить в то, что звонок в дверь им всем послышался, что он прозвучал не здесь, а где-нибудь этажом выше или ниже. Звенящая в ушах тишина на мгновение действительно создала иллюзию того, что на лестничной площадке никого не было. Однако уже через минуту во входные двери начали громко колотить и барабанить.