– Пришли, – выдохнул профессор. – Ладно, – он тяжело поднялся со своего кресла. – Я сейчас выйду и скажу, что вы заходили меня проведать, а вы давайте собирайтесь и выходите. Говорить ничего не надо. Не дай Бог кто-то из вас рот откроет! Ещё не хватало, чтобы и вас забрали.
– Нет, профессор, – бросился к нему Маяков. – Нет, – настойчиво повторил он. – Никуда мы просто так не уйдём. С вами останемся. Они может так, припугнуть заехали. Поугрожают и уедут. Я в этом уверен.
Павел Павлович обдал Григория красноречивым взглядом. В двери снова раздался звонок. Маяков побледнел, но не от страха. Глаза у него горели злобой и ненавистью.
– Гриша, ты здесь самый старший, – тихо заговорил Павел Павлович. – Что же ты совсем ничего не понимаешь? Сколько тебе уж лет? Ладно мы с тобой, но они... – он кивнул на поднявшихся с софы студентов. – У них же ещё вся жизнь впереди. Зачем им всё это? Пройдёт пару дней, и они будут жалеть о том, что пришли ко мне. Выведи их отсюда, прошу.
На лестничной площадке раздались мужские голоса. Профессор ухватил Маякова за руку и посмотрел ему прямо в глаза:
– Выведи их. Не подставляй своих учеников. Потом можешь вернуться сюда, если посчитаешь нужным. Я думаю, мы ещё будем здесь.
Маяков стоял, блуждая взглядом по комнате, не в силах на что-либо решиться. Слова профессора заставили его отрезвляюще оценить происходящее. Он посмотрел на застывших на месте Алексея и Ивана. Одного взгляда на них хватило, чтобы понять, что оба студента страшно напуганы. "И вправду ещё дети, – подумал про себя Маяков, – И зачем я только их привёл?". Полчаса назад, стоя за дверью квартиры профессора и настойчиво названивая ему в дверной звонок, Маякову казалось, что он поступает правильно. Ивана и Алексея он конечно же привёл лично, а не встретил у входа в подъезд. И если уж на то пошло, Маяков вообще собирался привезти всю группу, но когда стал названивать студентам на мобильный телефон, выяснилось, что не все разделяют его взгляды в отношении попавшего в опалу профессора. Точнее, поначалу Маякову казалось, что у всех учеников действительно имеются вполне веские причины отказаться от его предложения. Однако сейчас, стоя в гостиной и слушая грубые мужские голоса на лестничной площадке, Маяков с сожалением осознал, что причины эти были выдуманы и абсолютно неправдивы. Павел Павлович был прав. Люди запуганы. Мог ли Маяков осуждать их за это? Да и кто вообще дал ему право навязывать своим ученикам свою точку зрения, из-за которой они потом будут страдать?
– Что ж… – Маяков обернулся на студентов. – Наверное, вам всё-таки лучше уйти.
– Мы тоже остаёмся, – хрипло проговорил вдруг Алексей.
– Даже не вздумайте! – шикнул на него Павел Павлович. – Немедленно в прихожую одеваться! А лучше возьмите свои вещи и уходите, оденетесь на улице.
– Мы остаёмся, – твёрдо повторил Иван. – Мы так решили, Григорий Александрович.
Маяков одобрительно кивнул.
– Тогда решено. Мы будем присутствовать при вашем разговоре с оковцами, Павел Павлович, – с решимостью в голосе заявил Григорий.
Профессор даже ничего не успел сказать в ответ. Входная дверь в прихожей вдруг протяжно заскрипела, и в коридоре раздались чьи-то осторожные, неспешные шаги.
– Тук-тук, – послышался чей-то дразнящий низкий мужской голос. – Есть кто дома?
– А может он… того? – спросил голос чуть помоложе.
– Оно и к лучшему, если так. Нам меньше работы, – равнодушно ответил ему первый.
Маяков сделал пару шагов к двери. От услышанного диалога внутри у него всё закипело.
– Ты что… не закрывал двери? – обернулся на однокурсника Иван.
– Я... я забыл, – шепнул в ответ Алексей.
После его слов в гостиную вошёл высокий мужчина лет тридцати пяти – тридцати восьми. Одет вошедший был во всё чёрное – длинное, доходящее до колен, чёрное пальто, чёрные брюки и чёрные кожаные берцы. Черты лица его были резкими, скулы острыми, кожа бледная, словно обладатель её месяцами не выходил на улицу, что, впрочем, было объяснимо, поскольку "оковцы" чаще всего выезжали на "зачистку" ранним утром или поздно ночью, а всё остальное время проводили в офисе компании. Глаза его, стального цвета, поражали своей холодностью, безжизненностью и равнодушием, вместе с тем они вселяли в окружающих какой-то трепетный ужас.