– Ну хватит, Надежда! – оборвал её супруг. – Я не собираюсь выслушивать твои истории о снах с бывшим мужем. – Всё это далеко в прошлом. Да и вспомни, как ты всё время плакалась мне, что он совсем не уделяет тебе внимания, вечно пропадает на своей работе. Что ты могла с ним и что ты можешь со мной? Ты всегда оставалась в тени, в то время как твой супруг, знаменитый на весь Город хирург, спасал другим людям жизни! Его боготворили в Летарге, а про тебя никто и знать не знал. На всех благотворительных вечерах, в театре, светских мероприятиях, только ему одному уделяли внимание. Люди готовы были ему в ножки кланяться. А как они говорили с тобой? Они вообще с тобой разговаривали? Да на тебя даже не смотрели. Ты помнишь это?
– Помню, но я тогда на него была очень обижена. Даже злилась… и много плохого о нём говорила. Он ведь совсем не любил ходить на все эти мероприятия. Просто терпеть их не мог. Говорил, что всё это показуха, что ему нужно реально работать, а не гулять среди всей этой городской богемы. Но больнице тогда требовались спонсоры, он хотел закупить более современное медицинское оборудование, построить новые клиники. Он всего себя отдавал работе, а я этого не понимала. Я была ослеплена его успехом, тем, что к нему все так относятся, а я... я просто была никто. И сейчас я жалею обо всё этом. О том, что я не понимала его.
– Забудь, – произнёс Денис Максимович. – Он никак уже не сможет тебя наказать. Да и за что? За то, что ты тоже хотела чувствовать себя успешнее и счастливее? Разве за подобное желание вообще следует кого-то наказывать? Да и потом у вас с ним так и не получилось завести детей. А какая семья может быть счастливой, если нет детей?
Надежда отвела свой взгляд от экрана и посмотрела в безмятежное голубое Парижское небо. Её светло-зелёные глаза, наполненные слезами, переливались подобно драгоценным камням. На мгновение она пропала из вида и вновь появилась перед камерой, держа в руках белый платок.
– Ты прав, – произнесла она, промокнув платком глаза. – У нас с Альфредом так и не получилось завести детей. Я всё боялась, что может со мной что-то не так, что может я никогда не смогу выносить и родить. А он так мучился из-за этого. Каждый вечер меня утешал, говорил, что даже если у нас никогда не получится... – она тяжело вздохнула. – Что от этого он не станет меня меньше любить. Он даже подумывал усыновить ребёнка. Знаешь, как он говорил? Говорил: "если мы не можем родить ребёнка, то в наших силах дать другому ребёнку хороших родителей". Боже! Какое у него было золотое сердце! А я этого не понимала. Мне всё казалось, что он так, для вида всё говорит и делает. А за день до его гибели мы с ним так сильно поругались. Я ему сказала, что он всегда думал только о себе, о себе и о работе! Как же я ненавижу себя за это! Да мне, мне, жизни не хватит, чтобы искупить всё то плохое, что я ему сделала!
– Дина, успокойся, – умоляющим тоном произнёс мэр. – Не нужно себя так мучить, дорогая!
– Да, прости... прости меня, – она высморкалась в платочек. – Просто мне так тяжело вспоминать своё мерзкое поведение. Я так себя вела... ужасно вела. Помню, как я ему высказала насчёт нашей с ним свадьбы. У нас ведь её считай и не было. Просто расписались, потому что у него… даже на это не было времени. Он всегда работал, всегда. А мне хотелось закатить шикарную свадьбу, пригласить всех родственников, друзей, подруг. Чтобы все видели, какая я счастливая, что у меня в мужьях сам Страдов – известный в Летарге хирург! А он отказался, сказал ему некогда и что не любит он, когда вокруг много людей. Как же меня это в нём раздражало! Его вечная застенчивость! Я ему говорю: "Альфред, с твоими золотыми руками у нас полно денег! Почему ты не хочешь сделать для меня что-нибудь приятное, сыграть нормальную свадьбу, пригласить гостей?", – она как-то нервно засмеялась. – А он... знаешь, он всё зарабатывал, зарабатывал, а с деньгами не знал, как обращаться, как их тратить. На свои деньги он покупал лекарства в больницу, отправлял их в благотворительные организации... А на себя? Господи, да он на себя лишнюю копейку боялся потратить! У него в шкафу всегда висело пара рубашек и пара брюк! Мне даже к нему стыдно переезжать было, потому что я забила ему своими вещами все шкафы! Ох. И я ему ещё говорила, что он только о себе думает. И как я вообще могла предъявлять к нему подобные претензии? А после той автокатастрофы на мосту... я встречалось с его отцом. Он ведь тоже, как и сын, работал целыми днями напролёт. Наверное, не стоило ему тогда говорить... что я собиралась уйти от Альфреда. А я не смогла, не смогла ему не сказать об этом. Подумала, что раз его сыну столько времени врала и не могла сказать правду, так хоть ему скажу. Думала, что мне легче от этого станет. Нет, не стало. Но он меня даже не осудил. Сказал только... Знаешь, что он мне сказал? – она снова горько всхлипнула. – Сказал, что с самого начала знал, что у нас с Альфредом ничего не выйдет, что мы с ним абсолютно разные люди. Альфред жил для других, а я... Я думала только о том, как устроить нашу с ним жизнь, о себе думала, а на других мне было попросту плевать. Отец его, конечно, ничего такого не говорил. Сказал только, что, наверное, мне было бы тяжело нести такое бремя. Но я то знаю, знаю, что он имел в виду. Особенно, когда он узнал, что я встречаюсь с тобой. Я прочитала укор в его глазах. Ну что ж, это мой крест. Я теперь должна искупить перед Альфредом свою вину за всё, что сделала и не сделала, когда он ещё был жив.