- Вы кого-то ожидали, госпожа? Быть может, стоит переместиться в покои и подождать гостя там?
- Уважаемый гость и сам живет во дворце, вот только покидать его не собирается уже который день. Обещает покинуть, но все никак не может...
- Осмелюсь уточнить: вы о правителе Бахарисе? Если вы о нем, то его нет во дворце, госпожа.
- Правда? - удивление озарило лик девушки и она приподнялась с кресла. - А куда же он делся?
- Где-то пару часов назад ушел на прогулку в свое любимое место на возвышенности. Сказал, чтобы его не беспокоили и...
- Ну же, не томите!
- И взял букет цветов. Быть может, сюрприз готовит. Не вам ли?
- Ах он каков! Послезавтра же свадьба. А я и забыла этот тонкий сентиментальный мир нашего любимого правителя. Спасибо, что вы сказали!
Файлин покинула беседку и, полная интриги, которую любит каждая женщина, поспешила на то самое цветущее плато, где Бахарис сделал ей предложение. А солнце все ниже и ниже заходило за горизонт...
А вот сам цветущий балкон, как его называл тан, на сей раз был без лиокан. Впервые бабочки не сопровождали тана и не украшали это прекрасное место своими танцами. Все было таким же завораживающим, но уже другим, без того душевного и высокого, как раньше. Чего-то не хватало. Но в действительности слуга был прав и Бахарис на данный момент прогуливался там, останавливаясь периодически, чтобы окинуть взором остров. Он был напряжен и почему-то все время блуждал взглядом, что выдавало в нем внутреннюю борьбу и крайнюю неуверенность, что было не свойствено не только для правителя, но и для мужчины в целом. И нет, речь не о робости идет. О нечто большем. Букет цветов он держал в левой руке, которая сжимала его очень сильно и трепетно. И вот, послышался хруст веток. К нему приближалась дама в красивом белом платье, обтягивающем, в котором тонкая фигура гармонично переплеталась с деревьями, такими же грациозными, тонкими и красивыми. Ее змеиная походка завораживала взор. А кошачий взгляд напоминал вгляд голодной хищницы, способный вызвать азарт в сердце любого мужчины. Вот только азарт, сродни животному инстинкту, речи о высоком и быть не может. Она остановилась подле тана, который медленно обернулся к ней, а после изящно поклонилась.
- Рада видеть Вас, мой правитель. - голос, как шипение змеи, красивый и завораживающий, способный повергнуть в гипноз, звучал красиво, размеренно.
- И я. - лишь ответил тан, вручив женщине букет цветов. Она приняла его и, медленно хлопая своими длинными ресницами, продолжала смотреть на правителя. Ее грудь вздымалась и опускалась от учащенного дыхания, а ее аромат кружил голову, отдавая оттенками доселе неведанной тану страсти.
- Благодарю Вас, светлейший сударь мой, позвольте же несчастью моему поделиться с Вами. - завораживающее шипение глухих звонких согласных играло новыми красками, заставляя Бахариса лишь молча наблюдать.
- Я пришел на ваш зов, ибо Нифалес был и мне братом. Я думаю, вы знаете, что я не мог поступить иначе, ибо...
- Тссс, не суждено Нифалесу судьбу иную заполучить. Я это знаю, мой правитель. Так сложно женщине одинокой оставаться и плакать с утра до ночи, рыдая над портретом убиенного, но любимого и единственного, с которым только во снах и фантазиях видеться предстоит всю жизнь... и осознавать, что было то по заслугам. - дама в белом платье прикрыла глаза. Бахарис был напряжен и блуждал взглядом по ее телу, а после увидел, как на ее очах блестели слезы. Левая рука тана дрогнула и хотела было прикоснуться к женщине, но внутренний стержень заставлял Бахариса держаться и сопротивляться. Здесь тан понял, что пытается бороться с самим собой: искушение прикоснуться к ней, успокоить, чуть больше поговорить и провести время, понять ее и постараться помочь, сделать все возможное - возрастало с каждой секундой. Он понимал, что в нем просыпаются не просто сострадание и желание помочь, но и чувства, такие хитрые и подлые, такие чуждые правителю, но их сила была огромной. На днях они так увлеченно говорили и не заметил тан сразу, что про брата слов было меньше, нежели о них самих. А сейчас он видел ее во всем своем великолепии, чего сокрыть было нельзя. Сердце правителя стонало, и осознание того, что желание помочь переросло в нечто иное, постепенно озаряло разум. Но понимания было мало. Страшней было осознавать, что бороться с этим невозможно, а желание свое в реальность воплотить становилось все сильней. Он слишком распахнул свое сердце для нее, вытеснив тем самым ту единственную, с которой днями раннее стоял здесь и в любви изъяснялся.