Его встречали с притворным ликованием, но стоило ему удалиться – по проходу между рядами матрасов, освобожденному специально для него, – и люди снова зароптали. Недовольны были даже те воины, которые пришли навестить друзей, но больше других жаловались раненые, вынужденные часы напролет лежать в духоте и ворочаться в поту, стараясь не чесать зудящие раны под повязками. И все чаще я слышала одно и то же имя. Оно звучало отовсюду, в устах простых воинов, командиров и даже кое-кого из подручных Агамемнона: предложи ему выкуп, умоляй его, целуй ему задницу, если потребуется, но, ради богов, заставь ублюдка сражаться!
Я держалась поблизости и слушала, но потом пришлось вернуться за стол и подготовить побольше примочек перед очередным наплывом раненых. Однако даже в дальней части шатра я слышала имя, произносимое сначала шепотом, но потом уже в голос. Снова и снова, на протяжении дня, пока раненые набивались в переполненный уже лазарет, звучало это имя: Ахилл, Ахилл. И снова: Ахилл!
21
– Нет, нет и еще раз нет!
Агамемнон вскинулся, зацепив рукавом кубок: тот опрокинулся, и вино растеклась по столу. Я бросилась вытирать, но в тот же миг меня нетерпеливо отпихнули. Вино капало со стола, и на полу образовалась багровая лужа. Молчание повисло в воздухе, стало буквально осязаемым.
Затем Агамемнон произнес, подчеркивая каждое слово:
– Я не собираюсь ползать перед этим засранцем.
– Тогда пошли кого-нибудь другого, – предложил Нестор. – Пусть другие ползают. Он и не ждет, что ты явишься сам.
– О, думаю, ты недооцениваешь его спесь.
С веранды послышались тяжелые шаги, и мгновением позже в покои, хватая ртом воздух, ввалился Одиссей. Одна его рука была перехвачена окровавленной повязкой.
– Если он с дурными вестями… – промолвил Агамемнон.
– Во имя богов, перестань. – Нестор повернулся ко мне. – Дай ему вина.
Я наполнила кубок и передала Одиссею. Тот осушил его в несколько глотков. Это было крепкое вино, самое крепкое, какое имелось в запасах Агамемнона, и оно могло усилить кровотечение, но мне слова никто не давал. Я видела, что повязка уже пропитана кровью.
Нестор склонился над Одиссеем.
– Не спеши, переведи дух.
– Некогда переводить дух, – процедил Агамемнон.
Одиссей вытер губы тыльной стороной ладони.
– Боюсь, новости и в самом деле дурные. Они встали лагерем по другую сторону рва; даже их разговоры слышны, так что можно слова разобрать, – вот до чего они близко. В десятке шагов, в десятке, будь я проклят, шагов. Это конец.
Нестор выпрямился.
– Еще нет.
– Более чем.
– Завтра я пойду в бой.
– Нестор, при всем почтении, но ты стар. Прости, но это так.
Нестор выглядел оскорбленным.
– Каждый человек на счету.
– Нет, достаточно одного человека.
– Ни к чему сотрясать воздух, – произнес Агамемнон. – Нестор уже все сказал. – Он тяжело сел. – Итак… перейдем к главному. Много ли, по-вашему, он запросит?
Одиссей скривился – от боли или неприязни, сложно было сказать.
– Уговорить его будет непросто.
– Если вообще возможно, – добавил Нестор.
Агамемнон лишь отмахнулся.
– Вот на что я готов. – Он принялся перечислять, загибая пальцы. – Семь треножников, десять золотых слитков, двадцать медных котлов, дюжину жеребцов – один лучше другого – и семь девушек, которые достались мне, когда мы взяли Лесбос. – Он указал пальцем на Одиссея. – Мой залог…
Нестор сидел возле огня и крутил перстень на большом пальце. Помню, перстень был с рубином, таким крупным, что рука переливалась в алых отсветах. Наконец он поднял голову.
– А девушка?
– Да, само собой… девушка.
Все взоры устремились на меня, и я отступила в тень.
– Если она еще нужна ему, – заметил Одиссей. Он оглядел всех по очереди. – Полагаю, теперь она несколько подпорчена?
– Она уже досталась мне такой, – сухо ответил Агамемнон. – Я и пальцем ее не коснулся.
Нестор и Одиссей смерили меня взглядами. Я чувствовала, как кровь прихлынула к лицу, но продолжала смотреть себе под ноги.
– И ты готов поклясться в этом? – бесстрастно спросил Нестор.
– Разумеется.
Повисло молчание. В очаге треснуло полено, взметнув в воздух сноп искр.
– Хорошо, – произнес наконец Нестор.