Теперь Приам навалился на меня всем весом. За эту ночь он как будто состарился на десять лет, за считаные часы переступил рубеж между деятельной старостью и дряхлостью. Я чувствовала, как его вены пульсируют под моей ладонью – точно сердце у птенца, обреченного на гибель. Ахилл ждал, пока мы его нагоним.
– Все готово, – сообщил он. – Я проведу тебя до ворот.
К тому времени, когда мы добрались до конюшен, Алким и Автомедон уже запрягли мулов в повозку. Я почувствовала, как задрожал Приам. До сих пор он держал себя в руках, но вот мы приблизились к повозке: мулы жуют удила, колокольчики звенят в упряжи…
Ахилл кивнул Алкиму, и тот поднял факел повыше, так что свет упал на тело Гектора. Я убрала покров, чтобы Приам увидел лицо сына. Тот издал слабый стон, затем нерешительно протянул руку и коснулся волос Гектора.
– Мой мальчик, бедный мой мальчик…
Он заплакал. Поднес руку ко рту, пытаясь унять дрожь в губах, но не мог сдержать судорог.
Мы ждали. Наконец Приам повернулся к Ахиллу.
– Сколько времени тебе нужно, чтобы сжечь его? – спросил тот.
Грубость вопроса ошеломляла. Но затем я осознала, что Ахилл благоразумно предупреждал излишнее проявление чувств, которое запросто могло перерасти в противостояние. Скорбь единила их и в то же время разобщала.
– Ох… – Приам держался за борт повозки и тяжело дышал. – За древесиной путь теперь неблизкий – все деревья ушли на ваши постройки. А люди боятся идти… Нам нужно перемирие.
– И ты его получишь, будь уверен.
– Тогда… одиннадцать дней? Одиннадцать дней на поминальные игры. И на двенадцатый день мы возобновим войну. Если это необходимо…
Это прозвучало как вопрос. «А почему бы и нет? – подумала я. – Почему нет?» Если они с Ахиллом так легко условились о перемирии, почему бы не пойти дальше и не заключить мир?..
– Я проведу тебя до ворот, – сказал Ахилл.
Приам неожиданно улыбнулся.
– Ты уверен? Что же подумают караульные? Великий Ахилл, богоравный Ахилл – и сопровождает крестьянскую повозку?
Ахилл пожал плечами.
– Неважно, что они думают, лишь бы делали, что им велено. Но я тебя понял, нам не нужно эскорта. – Он повернулся к Автомедону и Алкиму. – Вы остаётесь; ждите меня в комнате.
– Полагаю, нам лучше распрощаться здесь, – заметил Приам.
– Нет; ты мой гость, пока не минуешь эти ворота. Если тебя узнают, ничего хорошего из этого не выйдет.
Приам покорно кивнул. Я видела, он хотел, чтобы это все поскорее закончилось и ему снова позволили бы взглянуть на Гектора.
– Но сначала, – промолвил Ахилл, – разделим чашу вина.
Я думала Приам ответит отказом – столь тонким был покров учтивости, наброшенный поверх неистовой злобы. Но я ошиблась. Приам охотно согласился, даже принял помощь от Ахилла, когда они двинулись обратно к хижине. Автомедон и Алким переглянулись, явно раздраженные такой проволочкой, но им ничего не оставалось, кроме как последовать за ними. Я тоже этого не понимала после всего, что было сказано, но это оказалось мне на руку. Никто теперь не следил за мной. Поначалу я просто стояла у повозки, только сместилась чуть левее, так чтобы меня не было видно за высоким бортом, если кто-нибудь вдруг обернется.
Утренняя прохлада освежала. Догорали закрепленные у стен факелы, их скудное пламя трепетало на ветру. Я положила руку на задний борт повозки и дождалась, пока утихнут их шаги. Теперь или никогда. Я знала, что подобной возможности больше не представится. Времени на раздумья не оставалось. Удостоверившись, что меня никто не видит, я забралась в повозку и легла рядом с Гектором, прильнув к его холодному телу. Затем распустила льняное полотно, чтобы самой укрыться в его складках. Я ощущала соприкосновение с холодной, липкой кожей Гектора; аромат тмина и розмарина не скрывал гнилостного запаха. Внешний облик ничуть не изменился, но плоть начинала неизбежно разлагаться. Я не выглядывала, не пыталась отследить их возвращение – прижалась лицом к плечу Гектора, чтобы полотно не вздрагивало от моего дыхания. Стоило Приаму остановиться на мгновение и еще раз взглянуть на тело сына – не могло быть побуждения более естественного, – и все обернулось бы весьма плачевно для меня и, вполне возможно, для Приама. Его заверениям, что он не знал о моем намерении, могли и не поверить.