Всю свою любовь и доброту он дарит отцу. В первую очередь он – сын Пелея. Это имя известно всем до последнего в войске – его первый и самый важный титул. Но таков Ахилл лишь на публике. Когда он один, особенно по утрам, когда приходит к морю, то становится самим собой – сыном своей матери. Она покинула его, когда ему исполнилось семь. Возраст, когда мальчик покидает женские покои и вступает в мир мужчин. Быть может, поэтому он так и не сумел преодолеть эту грань, хоть это и привело бы в изумление воинов, что сражались с ним бок о бок. Конечно, он никому не говорит об этом. Это изъян, слабость, и Ахилл умело скрывает его от мира. И только ночью, в миг, когда стирается грань между сном и явью, он возвращается в солоноватую темноту материнской утробы, и ошибка смертной жизни наконец-то искуплена.
Даже скорбь по Патроклу переносится легче с приближением собственной смерти. Он не ощущает привычной боли утраты, скорее умиротворение, как будто Патрокл раньше него вышел из комнаты. Он часто говорит о нем, рассказывает Алкиму и Автомедону – слишком молодым, чтобы запомнить первые годы войны, – о прошедших битвах и морских переходах. Но наедине с Брисеидой он предается воспоминаниям о детстве, которое делил с Патроклом, вплоть до первой их встречи.
– Я никогда не встречал его прежде, и все-таки, едва взглянув на него, подумал: «Я знаю тебя».
– Вам повезло встретить друг друга, ведь так?
– Скорее уж мне. Не знаю, насколько посчастливилось ему. Будем откровенны, не повстречай он меня, то, возможно, был бы сейчас жив.
– Сомневаюсь, что он выбрал бы иную жизнь.
– Нет, но я выбрал бы за него, – Ахилл пожал плечами. – Его терпению можно было позавидовать. Из него вышел бы прекрасный земледелец. И хороший царь. Он преуспел бы в любом нудном занятии, в судебных тяжбах или вроде того…
Когда он с Брисеидой, то всегда ощущает присутствие Патрокла, иногда столь явственно, что трудно сдержаться и не заговорить с ним. Он никогда не спрашивал Брисеиду, чувствует ли она то же самое, поскольку знает, что это так. С самого начала в основе их отношений – если можно их так назвать – лежала общая любовь к Патроклу.
Ахилл живет настоящим. Он помнит о прошлом, да, сожалеет о чем-то, но не чувствует негодования. Он редко задумывается о будущем, потому что у него нет будущего. Удивительно, как легко он принял это. Его жизнь – как головка одуванчика на ладони, столь невесомая, что даже легкий ветерок способен подхватить ее и унести прочь. Он не понимает, откуда это взялось, – возможно, от Приама, – но примирился со смертью, как это бывает с людьми в преклонные годы. Он сознает, что у него нет будущего, и его это не тревожит.
И вот однажды Ахилл просыпается один в постели. Он уже привык, что Брисеида остается с ним, поэтому поднимается и разыскивает ее. Она снаружи, согнулась пополам, и ее рвет на песок.
– Что случилось?
– Ничего.
– Я бы так не сказал…
– Я беременна.
Мгновение он переваривает услышанное. Затем спрашивает:
– Ты уверена?
Кто-то рассказывал ему, будто женщина не понимает, что беременна, пока ребенок не начнет толкаться. Это правда? Он ничего в этом не понимает.
Брисеида смотрит ему в глаза.
– Да.
Ахилл верит ей. Она не из тех, кто лжет. Не солгала даже, когда Агамемнон заверял, что не притрагивался к ней, хотя солгать было в ее собственных интересах. И вот в считаные секунды он обретает будущее. Пусть он и не может быть его частью, но должен считаться с ним.
Мысль об этой новой жизни просачивается в его сознание. И вновь просыпается страх смерти. Он просыпается посреди ночи, весь в поту, и раздумывает над тем, как окончится его жизнь. Ему ведомо все о смерти на поле брани, он видел худшее – потому что сам становился тому причиной. Но после, когда это произойдет, он окажется голым и беспомощным во власти женщин… Он и сам не понимает, почему это так заботит его. Ведь в каком-то смысле его там уже не будет.