– Вы хотите только ребенка или чего-то большего? – он провел по ее шее указательным пальцем. – Скажите мне, Речел…
– Я хочу большего, – прошептала она, не в силах обманывать мужа. Им обоим и так слишком много лгали.
Генри нагнулся к Речел, коснулся губами ее губ. Она хотела обнять его, но не могла поднять руки – он слишком крепко прижимал ее к груди. Речел встала на цыпочки и потянулась к его губам. Она желала большего, чем поцелуй.
– Скажи это снова, Речел…
Его губы и язык снова коснулись ее губ.
– Я хочу большего, Генри. Я хочу…
Ее руки неожиданно ощутили свободу, она подняла их, чтобы обвить шею Генри, но тут же опустила. Он уже отступил назад, на губах появилась знакомая дразнящая усмешка:
– Для этого, мэм, вам придется потрудиться!
К концу второй недели они приехали на ранчо, где Финнеган и его жена взяли мясо и отдали взамен коня породы Морган, которого выращивали и тренировали специально для Речел. Она давно собирала деньги, чтобы купить такого красавца, и была удивлена, что Эамон продал его за столь низкую цену. Речел еще больше удивилась и покачала головой, когда хозяин начал настаивать, чтобы она и Генри отведали на ужин оленье рагу с горячим хлебом и переночевали… в их конюшне.
– Боже милостивый! – пробормотал Генри, разглядывая апартаменты, предназначенные для ночлега. Высокие потолки, тепло, чистота и уют, аккуратные стойла – все поразило его. Новый сияющий насос качал для конюшни воду из колодца. – Ирландцы живут в лачуге, а их животные наслаждаются домашним комфортом!
– Вы не любите ирландцев? – спросила Речел.
Генри что-то пробормотал про «проклятых возмутителей спокойствия». Речел улыбнулась. Она слышала от Люка, что полк, в котором служил Генри, некоторое время находился в Ирландии «для охраны порядка». Служба раздражала его, так как в душе он сочувствовал свободолюбивым ирландцам.
Во время путешествия Речел не раз замечала, что ее муж готов помочь любому существу, попавшему в беду. Он всегда симпатизировал тем, кто, по его мнению, оказался жертвой более могущественных сил.
Когда Генри и Речел вошли в дом Эамона и Маэв Финнеган, радушные хозяева объяснили, что это бедное жилище их вполне устраивает: ведь они тратят все деньги на содержание породистых лошадей и имеют лучшую конюшню во всем штате.
– Он знает? – спросила Маэв после того, как Генри отправился вместе с Эамоном в загон посмотреть очередное недавно появившееся потомство.
Речел прекратила месить тесто. Вдоль всей орегонской дороги вряд ли нашелся бы дом, хозяева которого оказали бы гостеприимство «такой, как Речел». Но Маэв сама была «такой, как Речел», одной из тех немногих, кому улыбнулась удача. Маэв уехала из дома терпимости с мужчиной, который простил ей прошлое.
В сущности, Эамон и Маэв встретились у мадам Розы, когда Речел была маленькой. Но она помнила, как мать говорила здоровенному рослому ирландцу, что тот тратит слишком много денег и проводит чересчур много времени в комнате Маэв, так что ему лучше жениться на ней. Ко всеобщему удивлению, он именно так и поступил.
– Речел, ты слышишь меня?
Речел натянуто улыбнулась и начала месить тесто с удвоенной силой.
– Нет, он не знает. Думает, что я фермерша…
– Пусть так думает и дальше, – произнесла Маэв, высыпав мелко нарезанные овощи с деревянной дощечки в железный котел, где варилось мясо и булькала густая подлива. – Я видела объявление и догадалась, что это твое, – она помешала подливу. – Тебе будет непросто с этим мужчиной.
– Да, я знаю.
Речел вздохнула. Да, с Генри было непросто – все равно что остаться один на один с ночной темнотой на бескрайнем пространстве без крыши над головой, без защиты, без участия и жалости…
– Бьюсь об заклад, что с таким фатом путешествовать забавно…
Речел переглянулась с Маэв:
– Он единственный мужчина, которого я знаю, кто способен превратить пустыню в аристократический клуб.
Глаза Маэв возбужденно заблестели. Она вытерла руки о фартук и села напротив Речел:
– Интересно послушать!
Речел рассказала, как Генри после купания в ручье надевал шелковый халат и тапочки, ложился под деревом, закуривал трубку, наливал в жестяную кружку бренди, а перед тем, как выпить, делал глубокий вдох и пил так медленно и изящно, как будто держал в руке не грубую посудину, а хрустальную рюмку.
Но она не рассказала Маэв о буре и о кролике. О том, что если она оказывала Генри какую-нибудь услугу, пусть даже самую ничтожную, Генри всегда отвечал тем же. Эти воспоминания принадлежали только ей. Речел не хотела ими делиться, словно чувствовала, что могла потерять часть самого Генри – возможно, то лучшее, что еще сохранилось в его душе.
Громкий хохот прервал ее мысли, и Речел вздрогнула, только сейчас заметив присутствие Маэв. Та, задыхаясь от смеха, произнесла:
– Неправда! Ты меня разыгрываешь!
– Правда! – Речел улыбнулась. – Все, как ты сказала: он фат, вместе со своими узкими штанами и шелковыми кальсонами!
– Шелковыми? Шелковыми?
Маэв, которая только что вытерла глаза, снова захохотала. Речел смеялась вместе с ней. Несколько дней назад она сама удивлялась экстравагантности нижнего белья Генри, когда стирала его в речке.
– Шелковыми, – подтвердила Речел. – С монограммой, вышитой на одной штанине.
– О, Боже! – воскликнула Маэв. – Я всегда хотела узнать, что эти денди носят под своей шикарной одеждой. Помню, едва могла удержаться от смеха, когда общалась с Мортоном Фрюэном и его дружками… – она посмотрела на Речел влажными глазами. – Ты даже не представляешь, как они пердели…
– Генри сказал бы, что они «освобождались от газов».
– О, Господи помилуй! – Маэв снова вытерла глаза. – Наверное, тебе этот Генри нужен, как пробка – разбитой бутылке, но зато он забавный!
– Кто забавный? – спросил Эамон, входя в комнату. – О чем вы тут кудахчете?
Речел посмотрела в коридор. Генри стоял у порога, наблюдая, как Эамон вытирает ноги о старый половик, словно не мог понять, зачем хозяин это делает – ведь полы были не чище его обуви. Когда Генри встретился взглядом с женой, брови его сошлись у переносицы. Речел слышала, как хозяева встали в сторонке и начали что-то обсуждать, но по-прежнему не сводила глаз с мужа.
Он смотрел на ее губы, и она почувствовала, что продолжает улыбаться, что из глаз все еще текут слезы – от смеха. Генри тоже вытер ноги и прошел вовнутрь. Речел еще раз усмехнулась. Наверное, в роскошном особняке в Англии, где жил Генри, никогда не стелили половиков в гостиной.
Медленными шагами, словно двигаясь помимо своей воли, Генри приблизился к жене. Речел перестала улыбаться, в горле у нее застрял комок. Мужчина протянул руку, дотронулся до ее щеки и вытер слезу. Руки Речел по-прежнему были погружены в тесто. Она сжала кулаки и почувствовала, как вязкая масса просачивается сквозь пальцы.
Генри поднес палец ко рту, слизнул влагу и закрыл глаза, словно слеза была сладкой, а не соленой, словно он хотел узнать вкус и запах женского смеха. Речел наклонила голову и опустила руки в тесто по локоть. Она не хотела смотреть на мужа и думать о нем в такую минуту. Слишком острой и болезненной казалась мысль о том, что Генри, как и ей, не хватает теплого участия и дружеского общения – таких простых и житейских радостей, необходимых и уму, и сердцу.
– Теперь пусть мужчины уходят и Нам не мешают, – приказала Маэв, хлопнув в ладоши. Мы готовим ужин, и вы тоже займитесь чем-нибудь. Лучше всего найдите Цыпленка пожирнее, а я приготовлю, чтобы Речел и Генри взяли его завтра в дорогу. – Она бросила мужу бутылку виски, которую тот поймал одной рукой. – И не приходите, пока вас не позовут!
Когда Эамон и Генри ушли, Маэв вытащила руки Речел из мягкой массы теста, опрокинула его на стол и начала лепить булочки.
– Ты натерпишься с таким мужем, – сказала она.
– Знаю, – ответила Речел и опустила голову, снимая тесто с пальцев.